Нежеланный брак, или уроки любви для герцога - Кати Владмар

вернул книгу на подоконник, выровняв шелковую ленту-закладку точно по корешку. Этот простой жест неуловимо напомнил мне о десятках других: о том, как он поправляет манжеты, идеально раскладывает документы и письменные принадлежности на столе, требует абсолютного порядка во всем, что его окружает.

— Не буду мешать вашим занятиям, — произнес он, направляясь к двери. — Джонсон принесет книги завтра утром.

Когда шаги герцога стихли в коридоре, Грейс неожиданно произнесла.

— Его светлость так переживает…

— Переживает? — я удивленно посмотрела на неё. Лично я не заметила ничего особенного.

Впрочем, что я знала о его обычном поведении? Собранный и сдержанный, он двигался по комнате с той же уверенной грацией, что и всегда. Каждый жест выверен, каждое слово обдумано. Даже то, как он держал книгу, как поправлял закладку: во всем чувствовалась его обычная педантичность.

Я вспомнила, как он осматривал карточки с буквами: внимательно, методично, словно изучал важный документ. Как чуть заметно нахмурился, увидев неровный край одного из листов. Как выровнял стопку бумаг на столе одним точным движением. Ничего необычного: просто герцог, как и всегда, стремящийся к порядку и совершенству во всем, что его окружает.

Кто бы мог подумать, что за этой безупречной маской скрывается что-то ещё? Что-то настолько личное, что даже прислуга говорит об этом шепотом.

Еще меня поразило не столько замечание Грейс, сколько тон, которым оно было сказано — в нем слышалось искреннее сочувствие. Это было так непохоже на то, что я видела в доме Розали. Там слуги были словно тени: бесшумные, незаметные, занятые только исполнением своих обязанностей. Никто из них не осмелился бы даже подумать о том, что происходит в душе хозяев.

Я вспомнила, как однажды горничная леди Уилмор разрыдалась прямо во время утреннего одевания: ее мать была при смерти. «Если ты не можешь держать себя в руках, будь добра, найди другое место,» — только и сказала тогда леди Уилмор. К вечеру горничной уже не было в доме.

А здесь… Здесь все было иначе. И дело было не только в Грейс. Я вспомнила, как герцог говорил о ее успехах в учебе — в его голосе звучало неподдельное одобрение. Он мог бы просто кивнуть или вовсе проигнорировать ее старания, но вместо этого внимательно изучил написанное, нашел повод для похвалы. Более того, сам предложил книги, которые могли бы ей помочь.

Грейс придвинулась ближе и понизила голос почти до шепота.

— На прошлой неделе к леди Софи приезжал врач из столицы. Говорят… — она на мгновение замялась, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. — Говорят, он настаивал на том, чтобы перевезти её в какое-то специальное лечебное заведение. Для более серьезного лечения.

— И что же герцог? — я невольно подалась вперед.

— Отказался наотрез, — Грейс покачала головой. — Марта — экономка, служившая здесь еще при старом герцоге, рассказывала… Покойная герцогиня, их матушка, умерла в похожем месте. С тех пор его светлость и слышать не хочет о том, чтобы отправить куда-то леди Софи.

Глава 14. Мечты и запреты

Слуга принес книги рано утром: аккуратно перевязанную стопку в плотной бумаге. Развернув сверток, я с интересом принялась изучать учебники. Они разительно отличались от тех, с которыми я привыкла работать в школе: никаких четких блоков с заданиями разного уровня сложности, никакой системы «от простого к сложному», никаких специальных упражнений для развития фонематического слуха.

Первая книга, облаченная в мягкую кожаную обложку с золотым тиснением, называлась «Азбука для юных леди и джентльменов». На форзаце виднелась изящная надпись чернилами: «Софи Бельмонт, 5 лет».

Я осторожно перевернула первую страницу и невольно улыбнулась. Все буквы здесь представали как небольшое произведение искусства: «А» красовалась на алом яблоке, которое держала изящная дама в бальном платье, «Б» пряталась в букете белых роз, «В» вилась виноградной лозой по беседке. Конечно, современные буквари тоже используют картинки-ассоциации, но там все намного лаконичнее: яблоко, белка, ворона… А здесь каждая иллюстрация превращалась в целую историю.

Между страницами я то и дело находила засушенные цветы и листья, аккуратно заложенные промокательной бумагой. На полях встречались карандашные пометки: то звездочка около особенно понравившейся картинки, то неумело нарисованный цветок. Я невольно вспомнила, как мои ученики тоже любили рисовать на полях прописей, и как порой приходилось делать им замечания. А ведь, возможно, эти рисунки — часть естественного процесса освоения письма, попытка руки привыкнуть к движениям карандаша…

Вторая книга, «Первые истории для чтения», заставила меня задуматься о построении программы обучения. В современных учебниках тексты подбираются по принципу постепенного усложнения слоговой структуры: сначала простые открытые слоги, потом закрытые, затем стечение согласных… Здесь же истории, казалось, подбирались исключительно по содержанию: о благородных поступках, о дружбе, о важности быть внимательным к другим.

«Интересно, — подумала я, разглядывая витиеватые буквы, — как бы отреагировали мои коллеги на такой подход?» Методика, построенная на красоте и эмоциональной вовлеченности вместо строгой системы… И все же что-то в этом было. Ведь чтение — это не только техника складывания букв в слоги. Это ещё и радость от красивой истории, и удовольствие от самого процесса.

В третьей книге обнаружились прописи с заданиями для письма. Каждая страница представляла собой маленькое произведение искусства: буквы были вплетены в узоры из цветов и лент, образовывали затейливые орнаменты. «Слишком вычурно для Грейс, — подумала я, — ей нужно научиться простому, четкому письму. Но сам принцип перехода от простых элементов к сложным…»

Я достала чистый лист бумаги и начала набрасывать план занятий. Нужно было найти правильный подход — Грейс хоть и юна, но её не увлекут истории про кукол и бальные платья. В свои шестнадцать она больше интересуется практическими вещами.

Вместо изящных дам с веерами я могла использовать то, что ближе к её миру: кухонная утварь, швейные принадлежности, названия тканей… В конце концов, она помогает матери с шитьем и явно гордится этим умением. А истории для чтения… Я задумчиво перелистнула страницы сборника. Некоторые из них вполне подойдут — про честный труд, про то, как важно не сдаваться перед трудностями. Такие вещи находят отклик в любом возрасте, особенно когда сама жизнь уже научила их ценить.

Мой взгляд снова упал на детские пометки на полях. Интересно, поможет ли Грейс такой же творческий подход? В конце концов, взрослые тоже учатся лучше, когда процесс обучения затрагивает не только разум, но и чувства. Может быть, позволить ей тоже делать свои пометки, зарисовки,