Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

время была рядом. Улыбалась. Помогала. Заботилась. — Он криво усмехнулся, губы изогнулись, но в глазах не было ни капли веселья. — Не скажешь ли, что всё это было потому, что ты… чем-то обязана мне? Решила, что перед смертью надо вернуть старые долги?

Мин И дрогнула. Ресницы затрепетали, взгляд потупился. Потом она усмехнулась — устало, почти горько: — Удивительно, да? Умираю, а всё ещё совесть не отпускает. Решила поступить правильно напоследок. А ты… вместо того, чтобы хоть раз сказать, что я поступаю достойно, — смотришь так, будто хочешь меня убить.

Она подняла глаза, голос прозвучал негромко, но точно:

— Господин… ты ведь не хочешь по-прежнему выяснять со мной — было ли в этом хоть немного искренности?

И в этот миг рука Цзи Боцзая, сжимающая её шею, вздрогнула.

Будто под её словами — с её дыханием — в его сердце вдруг открылась щель. Не от злости, а от чего-то куда более страшного: от правды, которую он не хотел знать.

Да, всё сходилось.

Мин Сянь — старшая дочь рода Мин, прямая наследница великого дома Чаояна. Даже если судьба и швырнула её в бездну, — по логике, у неё должно было быть тысяча путей вернуться наверх. Сила, происхождение, связи.

Но она не выбрала ни один.

Она пошла во внутренний дворец да сы Му Сина — не как ученица, не как советник, а как… танцовщица. Добровольно опустилась на дно, чтобы попасть в его близость, быть рядом. Такую цену платят не из прихоти. Так само уничижаются только тогда, когда долг — больше, чем жизнь.

Так чем же она была обязана ему? Что случилось в прошлом? Кровная вина? Смерть матери? Предательство?

Ответов не было. Только липкое беспокойство, нарастающее с каждым ударом сердца.

Цзи Боцзай, сжав зубы, произнёс с холодной ясностью:

— Я ненавижу, когда из меня делают дурака. Когда за улыбками скрывают расчёт.

— Такой умный человек, как вы, — мягко ответила Мин И, всё так же спокойно — слишком спокойно, — похлопав по его всё ещё лежащей у себя на шее руке, — разве можно вас назвать дураком?

— Вы ведь и без того всё поняли. А что касается расплаты… — она чуть усмехнулась. — В этом нет нужды. Господин, мне и без вашей руки не жить долго. Зачем торопиться?

Цзи Боцзай замер.

Что-то в её голосе, в тоне — не мольба, не страх, не вызов. Смирение? Нет. Принятие.

Он вдруг перевёл взгляд на медную зеркальную пластину в комнате — старая вещь, местами потускневшая, но всё ещё отражающая правду. И увидел её. Женщину, сидящую спокойно, почти безжизненно. Глаза — не яркие, не злые, не отчаянные — просто… потухшие.

Тихая, сдержанная. Улыбка — слишком лёгкая, чтобы быть искренней. Всё лицо словно говорит: ничего уже не важно.

Да. Именно потому она и была такой спокойной.

Потому что знала — жить ей осталось недолго.

Но если бы… если бы она вдруг выжила?

Если бы всё пошло не так, как она сама себе напророчила — смогла бы она тогда сохранить ту же холодную отрешённость, с которой говорила сейчас? Сможет ли остаться равнодушной, когда жизнь снова даст ей шанс?

Цзи Боцзай резко отдёрнул руку и глубоко вдохнул. Голос его прозвучал коротко, глухо:

— Дай мне карту.

Мин И молча кивнула, поднялась и пошла за стол. Достала бумагу, чернила, кисть — и начала рисовать.

Каждая линия ложилась точно, уверенно. Не просто схема, а почти анатомия места. Для других Чаоян был городом. Для неё — телом, в котором она жила. Она помнила всё: где в саду стоит каменный фонарь, где у стены треснула плитка, где по ночам бродят сторожевые псы, а где во тьме горит забытый масляный светильник.

Она вложила в этот рисунок всё: внимание, память, опыт — и прощание.

Когда она протянула свиток, Цзи Боцзай взглянул на неё пристально: — Завтра… будет опасно?

— Будет, — спокойно ответила она, не поднимая взгляда. — Но не для тебя. Если повезёт, я ещё вернусь в Фэйхуачэн. Если нет… — она вздохнула и слабо улыбнулась, — прошу передать Синь Юнь, что я всё же… люблю Чаоян. Пусть живёт в Фэйхуачэне спокойно, как мечтала.

Он сжал губы, уже разворачиваясь, но на мгновение замер, снова взглянув на неё:

— И мне… ничего не хочешь сказать?

Мин И подняла глаза, взгляд её был ясен, как тихий свет у окна:

— Желаю вам, господин, всегда оставаться свободным. Никогда не стать ничьей марионеткой.

Это прозвучало как благословение. И как совет от того, кто однажды уже стал чужим оружием.

Цзи Боцзай фыркнул, будто хотел отмахнуться. Но глаза его были тёмными. Не гнева — нет. Чего-то другого.

Он сжал свиток в руке и резко развернулся. Ушёл.

Он — никогда не станет игрушкой в чужих руках. Напротив — весь этот мир, все люди, титулы и города… для него лишь инструменты. Инструменты для одной цели — мести.

Последний отблеск солнца исчез за краем неба, оставив после себя только глубокий предрассветный мрак. Мин И провела ночь в молчаливой подготовке. Ни сна, ни слов. Только точные, отточенные движения — как у воина перед последним боем.

На рассвете, когда Цинь Шанъу только вышел за порог, чтобы позвать отряд, он застыл. Мин И уже стояла у ворот, в полной тишине, как будто ждала его там с самого темна. Она опустила голову в знак уважения:

— Наставник.

Цинь Шанъу, увидев её, поморщился.

Наряд. Макияж. Причёска. Все черты — слишком яркие, слишком откровенно женские. Совсем не то, что он привык видеть на ней. Он нахмурился: — Что это за наряд?..

— Сегодня ей предстоит встретиться со старыми знакомыми, — раздался ленивый голос из-за его плеча.

Цзи Боцзай вышел следом, кивнул Цинь Шанъу вежливо, как того требовали приличия, и между делом, проходя мимо, произнёс: — Позвольте ей быть той, кем она захочет быть. Сегодня это… уместно.

Вслед за ним, как всегда, весёлые, непочтительные и не в меру любопытные, подтянулись Луо Цзяоян и остальные.

— А если тебя узнают? — с усмешкой спросил кто-то, подходя ближе. — Не боишься?

— Узнают — и что? — Мин И спокойно поправила серьги. — Мин Сянь, старший сын дома Мин, был мужчиной. Кто осмелится сказать обратное?

— Ну, теперь я точно хочу посмотреть на лица этих благородных чаоянских господ, — со смехом бросил Луо Цзяоян. — Интересно, сколько у них челюстей отвалится?

Цинь Шанъу был человеком осторожным, предпочитавшим избегать лишнего шума. Особенно здесь — на чужой территории, в самом сердце Чаояна. Он понимал, насколько опасно бросать вызов местным