Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

Фамилию еще одного заместителя начальника отдела полиции я назвала наобум — в конце концов за ним и так следят, так что моё заявление мало что изменит. Но теперь приходится импровизировать:

— Просто он очень скрытный. И Светочка — наша секретарь, говорила, что Калмыков — завидный жених. Он купил новую машину премиум-класса и квартиру в новострое. Что если он на них откатами заработал?

— Проверим, — хмурится Гевельс. — Я выведу этих оборотней в погонах на чистую воду.

Скорее всего, Макс ожидал от меня чего-то более существенного и разочарован. А я могла дать ему это «более существенное», но передумала в последний момент и ощущаю легкий укол вины. Сомнений во мне столько, что даже Гевельс их чувствует:

— Что ты вообще забыла в этой дыре, Алина?

Он неплохой следователь — интуитивно понял, что дело не чисто, но вряд ли разобрался в какую сторону рыть, чтобы узнать правду. Максим задал хороший вопрос. То, ради чего я сюда приехала давно сделано, но я всё ещё здесь. И предложи мне кто-нибудь уехать прямо сейчас — точно не соглашусь.

[1] ДС — дополнительное следствие, для которого прокурор имеет право вернуть уголовное дело следователю в случае выявления ошибок и недоработок. Один из худших статистических показателей.

Глава 10

Незакрытый гештальт

Paint It Black — The Rock Orchestra, Mitchel Emms, Tina Guo

Прелесть рабочей загруженности в том, что дни пролетают один за другим, превращаясь в непрерывный поток одинаково-серых событий. Строчки ежедневника расписаны действиями, каждое из которых нужно было сделать ещё вчера. Я с трудом могу вспомнить, что ела на завтрак, во сколько приехала домой или кого допрашивала.

Новый разбой был вчера или позавчера? А когда Осипов получил результаты экспертиз и всё-таки задержал Чернышевского? Сколько томов еще осталось читать Невзорову? Привез ли новый этап Тихомирова и успею ли я к нему попасть?

— Малина, ты эту неделю дежуришь! — преувеличенно-бодро объявляет Тетерин. — Должен был Серегин, но он же в отпуске.

С усталым вздохом потираю переносицу. Понятно. Значит, чтобы успеть к Тихомирову, придется чем-то пожертвовать. Едой? Сном? Чьим-нибудь допросом?

— Фух, — обрадованно выдыхает Скворцов из-за стопки дел, почти сравнявшейся с ним по высоте. — Хорошо, что не я.

— Ты дежуришь на следующей, — глушит его восторг Пашка и исчезает за дверью.

Пока я с мрачным видом взвешиваю приоритеты, звонит свидетель, допрос которого назначен следующим и просит перенести его на завтра. Это означает, что на завтра ежедневник пополнится еще одной вчерашней задачей, но оптимистка-Ри сказала бы, что у этой новости есть и плюс — у меня освободились целых полтора часа для того, чтобы навестить Тихомирова в изоляторе. О том, что сестра просила держаться от него подальше, я стараюсь не вспоминать.

Накинув пальто, спускаюсь к машине. Жалею, что не прогрела ее заранее и тру друг о друга озябшие ладони. Подаренные Костей шапка и варежки, остались на полке в прихожей. Передвигаясь по городу на машине, я привыкла ограничиваться только теплым шарфом, в который при сильных морозах прячу нос.

В изоляторе тоже холодно. Зарешеченные окна цокольного этажа покрыты белой изморозью. Сотрудники кутаются в безразмерные бушлаты. Дежурный хмурит под форменной шапкой густые черные брови:

— Невзорова в СИЗО увезли на этой неделе, Алина Владимировна.

— Знаю. Мне нужен Тихомиров. — Я протягиваю в окошко дежурной части телефон и удостоверение. Предупреждая вопросы, добавляю: — Тетерин оформил для меня разрешение на работу.

Брови под шапкой приподнимаются выше, наполовину прячась в темно-синий мех:

— Оформил? Надо же… действительно. Но вы уверены…

— Уверена, — обрываю я поток советов, о которых не просила. — Выведите Тихомирова. И желательно побыстрее, я спешу.

Пусть работники изолятора оправдывают свою неуместную заботу чем хотят. Пусть обсуждают друг с другом ненормальность моего желания увидеть Тихомирова. Пусть наблюдают за нашей встречей в камеры. Мне это безразлично. Я и сама не знаю, зачем стремлюсь на рандеву с тем, кто убил Арину и пытался убить меня. Что это, если не склонность к мазохизму? А может, человек так устроен: испытав боль однажды, он стремится снова нырнуть в её объятия.

Оказавшись в маленькой слежке, прячу руки в карманы пальто, но садиться на низкую скамью не спешу: застываю, напряженно уставившись на дверной проем. Сознание, привыкшее видеть Тихомирова в форме, отмечает в его внешнем виде диссонанс. Сейчас на Валентине темно-серый спортивный костюм и стоптанные кроссовки без шнурков. Он выглядит так же, как и при нашей последней встрече. Разве что взгляд изменился, и я пока не могу разобрать, какие эмоции он выражает.

— Здравствуй, мой незакрытый гештальт, — произносит Валя с улыбкой, как только конвойные выходят из слежки. — Ты заставила себя долго ждать.

Не люблю быть предсказуемой, но он прав — моё появление в его камере изначально было вопросом времени. Радовать Тихомирова в мои планы не входит и пришла я совсем не за этим. Отвечаю самоуверенно и дерзко:

— Здравствуй, мой убийца-неудачник.

— Два первых убийства были прекрасны, так что насчет удачи я бы поспорил.

От словосочетания «прекрасные убийства» хочется вмазать Тихомирову по лицу. Но на его скулах и без того пара полузаживших синяков, а тыльную сторону правой ладони украшает ссадина. Вероятно, всё это — цена признательных показаний, но я была бы рада навредить Валентину гораздо сильней. Жаль, что меня никто не спрашивал и не дал такой возможности.

— Читала твой допрос, — перехожу я сразу к делу. — И осталась недовольна.

— Правда что ли? А я так старался!

Тихомиров язвит и больше не пытается казаться хорошим. Он снял маску. Сейчас он такой как есть — человек, одинаково ненавидящий весь мир и самого себя. И всё же, экспертиза признала Валю полностью вменяемым и подтвердила, что в момент убийств он полностью осознавал свои действия. Мотив с одуванчиками, каким бы красивым ни выглядел изначально, — ложный. Или вуалирует другой — по-настоящему важный. Я спрашиваю напрямую:

— Почему ты убил Рину?

— Тебе нравится, когда я это повторяю, Алина? — На лице Вали усмешка. — Нравится страдать? Ты ведь для этого пришла? Разве нет?

— Не для этого, — я хмурюсь и скрещиваю руки на груди.

— А для чего же? — Тихомиров тоже не садится на приколоченный к полу стул. Он приближается к решетке клетки настолько, насколько это возможно. —