Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

Я ведь и сама задавала себе этот вопрос. Может просто надеюсь таким способом вернуть голос сестры в мою голову? Пусть и не настоящая, а иллюзорная, Арина целый год была рядом со мной — поддерживала, успокаивала и помогала. Но есть еще одна причина. Я произношу ее вслух:

— Потому что хочу знать правду!

— Нет. — Валентин разочарованно качает головой. — Потому что только так ты чувствуешь себя по-настоящему живой.

Интересное предположение, подумаю о нем на досуге, которого у следователей не бывает в принципе. Но чем упорнее Тихомиров уходит от ответа, тем сильнее крепнет уверенность в том, что он солгал. Но вряд ли я сумею вытянуть больше, чем те, кто оставил на его теле синяки и ссадины. Предпочитаю проигнорировать попытки влезть ко мне в душу:

— Я всё равно узнаю, так или иначе.

— Интересно будет посмотреть на твоё «иначе», — скалится он. — Ваши визиты значительно скрашивают мое заключение.

— Наши?

До этого я не задумывалась, что в идее поговорить с Тихомировым буду не единственной. И речь даже не о Тетерине, для которого визиты в изолятор к Валентину — рутинная часть расследования.

— Неужели Константин Андреевич тебе не сказал? — Он устремляет на меня пристальный взгляд.

Так странно: я для него — «незакрытый гештальт», а тот, благодаря кому гештальт так и остался незакрытым — «Константин Андреевич».

— Он тоже приходил к тебе, — не спрашиваю, а скорее констатирую. — Твои синяки — его рук дело?

— Не его. И, представь себе, даже не его оперов. Просто за решеткой слишком быстро разлетаются слухи о том, кто и за что сюда попал. — Валя отводит взгляд и неприязненно кривит губы, но тут же снова улыбается чему-то своему: — Значит, между вами ничего нет?

Я уже ходила с убийцей в кино и пила чай. А вот свою личную жизнь пока не обсуждала. Но с кем еще мне ее обсуждать? Я прислоняюсь спиной к стене:

— Сплетни из следственного отдела долетают даже в изолятор?

Слежка слишком маленькая, чтобы держать друг от друга нужную дистанцию. Я уверена: за нами пристально наблюдают дежурные, да и причинять мне вред Валентин сейчас явно не настроен.

— Дело не в сплетнях, — Валя зеркалит мою позу и тоже прислоняется к стене — противоположной. — Может, мне не достает эмпатии или сострадания, но в одном мне не откажешь, Алина. Я внимательный. Очень. Иногда это даже мешает. И я видел, как Константин Андреевич на тебя смотрел.

— И как он смотрел? — стараясь не показывать явного интереса спрашиваю я.

В этих стенах смеются редко. Но Тихомиров смеётся. Непривычно звонко и резко. Его глаза остаются серьезными и от этого смеха по моему позвоночнику пробегает волна неприятных мурашек.

— Почти так же, как я, — Заявляет Валя, отсмеявшись. — Он куда умней тебя, Алина. И пока ты ходишь вокруг да около и задаешь мне десятки ненужных вопросов, начальник тяжких оперов задал всего один.

— Какой? — настораживаюсь я, но понимаю, что Тихомиров вряд ли ответит честно.

Он оправдывает ожидания:

— Сама у него спроси, если хочешь.

Взглянув на часы, понимаю: если не хочу опоздать на следующий допрос — пора заканчивать. Тихомиров прав в одном — сегодня я потратила время нашей встречи впустую. Смотрю на него и в который раз пытаюсь уложить в голове несправедливость: вот этот выродок жив, а Ри, благодаря ему, больше нет.

— Скажи, ты хотя бы жалеешь?

От резкой перемены темы Валя мрачнеет, а его карие глаза становятся почти черными. Он застывает на мгновение, словно раздумывает над ответом, и произносит серьезно:

— Иногда. В моей прошлой жизни был комфорт. Было какое-никакое общение, геймерские чаты, рейды и иллюзия нормальности. Но тогда я не был собой. Меня считали хилым тихоней и не уважали, а сейчас — боятся.

Жизнь Ри в обмен на самоуважение морального урода — слишком неравноценный обмен. Чудовищами становятся не от хорошей жизни, но для Тихомирова это осознанный выбор. И если он не собирается рассказывать мне правду, то и время на него тратить больше не стоит.

— Открою тебе секрет, Валя. — Я поплотнее запахиваю пальто. — Этого результата можно было добиться и без убийств, но ты выбрал слишком легкий путь.

Ухожу без прощаний и с неприятным осадком в душе. С ощущением, что я снова что-то недоработала, не узнала, не проверила. И разгадка смерти сестры так и осталась тайной. Времени на то, чтобы об этом думать, почти нет — за десять минут добравшись до отдела, я сразу же погружаюсь в новый допрос.

Мозг снова крутит шестеренки, складывая обстоятельства одинаковых разбоев, воспроизведенных будто под копирку. Схема проста: предупреждение-угроза, упоминание МИГ, отказ платить, хищение. Преступной группе всегда откуда-то хорошо известно место хранения денег, слабые места сотрудников и благоприятное для разбоя время. Немудрено, что Гевельс пришел к догадке о связях МИГ с полицией. Этот вывод логичен и напрашивается сам собой.

Свидетель уже читает текст распечатанного допроса, когда в кабинет заглядывает Мищенко. Заметив, что я занята, он собирается снова захлопнуть дверь, но я успеваю крикнуть:

— Макар, подожди, я уже заканчиваю!

Если оперативник здесь, да еще и лично — значит у него есть новости и я ни в коем случае не могу их пропустить. Опер скидывает куртку на стул для посетителей и пока свидетель подписывает допрос, негромко треплется о чем-то с Захаром.

— Ты узнал, когда рэкетир явится к Яковлеву за деньгами? — с надеждой спрашиваю я, как только за свидетелем закрывается дверь кабинета.

— Обижаешь, Алина Владимировна, — широко улыбается Мищенко. — Я узнал кто он.

— Как? — От восхищенного ликования я даже встаю из-за стола.

— Это было не сложно. — Макар пожимает плечами. — Я проследил за курьером после его встречи с Яковлевым. Он, кстати, не особо прятался и, якобы случайно столкнувшись в магазине, я его рассмотрел. У него глаза разного цвета и татуировка с глазом на руке. Проверил по базам. Это Гришка Кузин, он был дважды судим за воровство и несколько месяцев назад вернулся из колонии.

— Ого! — Я принимаюсь расхаживать по кабинету, прикладывая новую частичку мозаики к полотну уже имеющихся.

Значит, жизнь Кузина ничему не научила. Даже если он просто курьер, в обязанности которого входит