Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

Тело оказывается крупным, но вдвоем эксперты справляются. Я поднимаюсь с кресла и, зажав планшетку подмышкой, подхожу ближе, чтобы его рассмотреть. Как только взгляд выхватывает на руке убитого рисунок глаза в треугольнике — будничность происходящего мгновенно развеивается. И всё же, остается шанс, что черно-синяя картинка может быть просто совпадением.

Но радужки глаз, которыми труп неподвижно уставился в потолок, разные. Один карий, второй — голубой. Бли-и-ин. Ощущение неясной угрозы пощипывает между лопатками. Так, словно за моей спиной тоже стоит человек с взведенным спусковым крючком пистолета. Я даже оглядываюсь. Но там всего лишь возвышается с мрачным видом Семенов. Приходится скрыть безотчетный страх за любопытством:

— Почему ты не торопишься звонить своим информатором, чтобы раскрыть убийство?

Костя задумчиво закусывает нижнюю губу, подбирая слова для ответа, а я стараюсь вообще на его губы не смотреть, потому что когда смотрю — все поводы ругаться на него, отчитывать и злиться, стираются из памяти, а огромный талмуд причин превращается в одну фразу: «за то, что он мне нравится». От этой фразы я злюсь уже на себя и отчитываю тоже себя. Дурацкий замкнутый круг.

— Потому что это, — Семенов кивает на труп. — Как раз один из моих информаторов.

Вот почему он приехал сюда один и не стал впутывать никого из оперов. Костя знал, кого убили еще до того, как увидел труп. Я понятливо киваю и добавляю со вздохом:

— И зовут его Григорий Кузин.

Семенов мрачнеет. Моя осведомленность ему не нравится. Особенно после того, как вчера он попросил меня не лезть в дело МИГ. Но я ведь ему ничего не обещала. Да и вообще узнала о Кузине еще до этой странной просьбы.

Какое-то время мы с Костей продолжаем смотреть друг на друга. Я различаю всю гамму сомнений и противоречий в его взгляде, словно они отражаются в темных зрачках и застыли льдом в светло-голубых радужках. Не знаю, о чем думает он, но я окончательно убеждаюсь, что отчужденность между нами ни к чему хорошему не приведет. Негромко интересуюсь:

— Скажи, Семенов, ты случайно ни о чем не хочешь мне рассказать?

— Хочу, — неожиданно отвечает он, не отводя от меня внимательного взгляда.

Но после этого короткого и многообещающего признания Костя молчит. Я подаюсь к нему и произношу угрожающим тоном:

— Если ты сейчас скажешь «в другой раз», то можешь сразу записываться в протокол осмотра вторым трупом.

Это могло бы быть шуткой, но ни смеяться, ни улыбаться я не умею, а на кривую ухмылочку нет настроения. Семенов усмехается сам, и эта усмешка развеивает витающую вокруг напряженность:

— Не скажу, Мальвина. Давай поговорим сегодня. После работы. Сама знаешь где.

Ощущение неприятной щекотки между лопатками сменяется тревожным ожиданием и осознанием, что несколько оставшихся до вечера часов растянутся на целую вечность. Но если это поможет избавиться от отчужденности между нами — даже вечность ожидания того стоит.

Глава 12

Законы физики

Awakening — Joseph Heath

На улице давно стемнело, а единственный фонарь у подъезда, не горел ни разу с тех пор, как я сюда переехала. Цвет волос неразличим в оконном отражении и легко представить в знакомых чертах лица девушку, которую мне уже никогда не суждено увидеть живой. От того, что голос Рины исчез из моей головы, желание поговорить с ней никуда не делось.

— Мне тебя не хватает, — тихо признаюсь я. — Пришлось потерять тебя окончательно, чтобы понять, как сильно мне нужны были твои советы.

Сжимаю в руке кулон сестры сквозь ткань блузки и тепло течет по телу от кончиков пальцев к груди. Моё лицо остается серьезным, но рябь за стеклом кривит губы отражения, словно в улыбке. Закрываю глаза, позволяя галлюцинации стать реальнее:

«Помнишь, игрушку с маятниками в папином кабинете[1]? — сказала бы Арина с усмешкой, если бы всё ещё была со мной. — Вы с Семеновым точно так же одновременно и тянетесь друг к другу, и отталкиваете».

В детстве мы с сестрой любили играть за большим заваленным документами столом. Я уже тогда представляла себя маститым детективом, вроде Шерлока Холмса, спасала мир от вымышленных злодеев. На оборотах папиных бумаг я рисовала тайные карты и схемы или, высунув от усердия кончик языка, писала каракули в игрушечных протоколах. А Ри любила менять роли и по настроению могла быть продавцом кондитерской, дизайнером одежды, владелицей собачьего приюта или даже злодейкой, поддерживая мою игру. Мягкий стук металлических шариков друг о друга был неизменным аккомпанементом этих развлечений.

— А ведь не оттолкни меня Костя первым, я бы сама его оттолкнула, — шепотом признаю я Аринину правоту. — Что толку в том, что мы знаем причины, если, как безвольные шарики Колыбели Ньютона не можем преодолеть законы физики?

Зажмуриваюсь сильнее, чтобы различить в сознании ответ, который Ри могла бы мне дать. Она ведь всегда была моей частью. И всё ещё рядом: в кулоне, родинке, чертах лица, памяти, мыслях.

«Люди так устроены, — сказала бы она, беспечно тряхнув розовыми локонами. — Им куда проще подменять „не хочу“ словом „не могу“. Тот, кто не может, на самом деле, просто недостаточно сильно хочет, Ли, только и всего».

Даже если это и так, то одного только моего желания недостаточно. Захотеть должны оба шарика, а Семенов пока даже с работы домой не торопится. Проторчав у кухонного окна почти час, я успеваю решить, что он передумал исполнять свое обещание, но вскоре темноту двора разрезают полосы света фар. Костя возвращается домой последним из соседей — сегодня он победил в этом негласном соревновании. Полоса у бордюра заставлена машинами, но Гелендваген припаркован так, как он просил. И, надо же — Камри каким-то непостижимым образом умудряется задним ходом протиснуться в оставленный для нее узкий просвет.

Нужно одеться, чтобы успеть перехватить Костю на лестнице, но я не тороплюсь. Стою у окна, словно кто-то разлил на полу бутылек суперклея, и смотрю: как гаснут фары, как Семенов выходит из машины и поплотнее запахивает расстегнутую куртку, защищаясь от порывов ветра. Лишь когда его силуэт у подъезда совсем исчезает из вида, накидываю на плечи пальто и выхожу навстречу.

— Надо же, сегодня тебя даже не нужно нести, — произносит Костя, заметив меня на ступеньках.

Кривлю губы в усмешке:

— Готова даже нести тебя сама, если ты не передумал все рассказать.

— Я, конечно, устал,