Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

— А теперь? — Я обвиваю руками крепкую шею, глажу кончиками пальцев четкий срез окантовки волос на затылке. Семенов на несколько секунд прикрывает веки, дышит глубже и тяжелей, а я продолжаю: — Почему ты передумал?

Мне удалось переломить ситуацию и теперь Косте сложно сохранять концентрацию мыслей. Нас снова притянуло друг к другу, но я не знаю, сколько времени осталось до того, как один из нас снова оттолкнет другого. Взгляд Семенова становится отсутствующим:

— Всё ведь начиналось любопытно: молодые подражатели, не причиняющие никому вреда. Ни я, ни Ежов с Крыловым, понятия не имели, зачем краевое управление решило в это лезть — ради такой ерунды. На тот момент всё ограничивалось угрозами с упоминанием МИГ. — Его ладони ложатся на мою талию, заставив в очередной раз пожалеть о существовании пальто. — Я доподлинно знал, что МИГ не существует и считал, всё это глупыми шутками. Сейчас всё изменилось. Угрозы превратились в разбои. Улики указывают на коррупцию. Дошло до убийств. И я понятия не имею, кому можно доверять, а кому нет.

— Мне — можно? — Я поднимаю на него взгляд и наши лица оказываются очень близко.

Теперь, когда мои губы отделяет от его губ лишь пара ничего не значащих сантиметров, учащенное дыхание выдает обоих.

— Можно, — хрипловато выдыхает Костя. — Еще Осипову, наверное. Крылову и Ежову можно, но их я стараюсь в это не впутывать.

Я почти уверена, что о поцелуе сейчас думаем мы оба. Паузы между словами становятся длиннее и кажется, будто время замедлилось. Вязкая тишина залила крышу. Луна снова спряталась за тучами, погрузив всё вокруг в бархатистый полумрак. В нем каждое прикосновение острей и ярче, а приятное тепло внутри превращается в болезненный и почти нестерпимый жар. Я шепчу в его губы:

— После того, как уже впутал меня?

— Как впутал — так и вытащу. Просто постарайся быть осторожней… и не искать лишних неприятностей… Хотя, наверное, глупо просить о таком женщину, которая привыкла пить чай с убийцами?

Я пропускаю шпильку и оставляю без ответа. От того, что Костя так близко, колени подкашиваются. Словно почувствовав это, ладони на моей талии сжимают крепче, не позволяя упасть. Спрашиваю еле слышно:

— Вытащишь. А что потом?

Я замираю, позволив волне томительных и приятных ощущений полностью захлестнуть сознание. Не хочу думать о причинах, но все это время мне почти до боли нужно было чувствовать Семенова рядом. Аромат осени, тепло его тела, ритм учащенного жаркого дыхания опьяняет и поднимает высоко-высоко, к звездам. И от этого хорошо-хорошо. Но падать обратно больно.

И я падаю слишком быстро, потому что Костя произносит:

— А потом — отпущу. Честно.

Я почти слышу звук, с которым металлические шарики отдаляются друг от друга. Это Семенов так меня отталкивает опять? Боится? Как же сложно стало его понимать без постоянных объяснений Ри, а понять очень хочется. Но сейчас атмосфера тепла и безграничного доверия между нами рухнула, обнажив всю бессмысленность этой затеи. Объятия ослабевают одновременно с тем, как мои руки соскальзывают с Костиной шеи.

— Тогда я точно не стану выполнять твою просьбу, — произношу я холодно и резко. — Спасибо за информацию.

Делаю шаг назад. Еще один. Ухожу прочь, но у самого выхода, бросаю, не оборачиваясь:

— И раз тебе помощь не нужна, я помогу Осипову и Гевельсу. Закончу с расследованием этого дела и уеду отсюда.

Подозреваю, что последняя фраза могла его ранить, но я для этого ее и произносила. Костя позволяет мне уйти, и сам спускается лишь тогда, когда я с грохотом захлопываю за собой дверь квартиры. В голову настойчиво лезут мысли о том, как было бы здорово, если бы мы могли сейчас просто сидеть с ним на кухне и ужинать, как когда-то.

Стоило сказать Семенову про маятники Ньютона. Но вряд ли он понял бы.

[1] Колыбель Ньютона — настольный сувенир-антистресс, из 5 металлических шаров на леске. Он демонстрирует законы сохранения импульса и энергии.

Глава 13

Неприятные обращения

Too Late — Folded Dragons, Aloma Steele

Всю ночь мне снились путанные и тяжелые сны о сестре, последние слова, похороны и замерзшие розы на кладбищенской плитке. Утро редко бывает добрым. Трезвонящий телефон я нахожу наощупь и отвечаю на звонок тоже наугад, бормоча сонное «алло».

— Разбудил? — вины в тоне Фомина не слышно, зато есть горькая и явно-различимая нотка обеспокоенности.

— Что-то случилось? — Глаза никак не желают открываться. Тру их кулаком и сажусь на кровати.

Мы с Олегом не друзья, не враги, не коллеги и вообще с некоторых пор друг другу никто. Точки над «ё» в наших отношениях давно расставлены, и Аринин жених вряд ли стал бы звонить просто так. Змейка тревоги поднимает голову и с шипением высовывает тонкий раздвоенный язык.

— Да не переживай, Аль, всё уже в порядке, — отвечает он, но спокойней от этого не становится.

Я даже не придаю значения тому, как он назвал меня. Когда-то из-за подобного обращения я могла вызвериться на него или нахамить, но это время прошло. Тогда всё было иначе. Тогда была жива Ри.

— Что значит «уже»? — Я отбрасываю одеяло. Встаю с кровати и принимаюсь с трубкой у уха мерить шагами спальню. — Олег, не темни! Что произошло? Что-то с отцом, да?

— Успокойся. Ночью его госпитализировали с болью в спине, но сейчас ему лучше…

— Куда госпитализировали? Какой диагноз? — перебиваю я, замирая у окна.

Улицу за ночь совсем замело. Ветер и сейчас швыряет облака снежинок из стороны в сторону, закручивает в вихри и завывает, словно поет какую-то, одному ему понятную песню. Он успокоится с рассветом. А я — успокоюсь тогда, когда узнаю у Олега подробности случившегося.

— В краевую клиническую. Аль, да всё правда уже нормально, — уверяет он. — Я говорил с врачами, там невралгическое что-то. Они со всем разберутся, а если понадобится сложная операция, я в Корею его отправлю…

Задерживаю дыхание и сжимаю ладонь в кулак. Разжимаю и сжимаю снова. Если верить психосоматике, боли в спине означают, что человек везет на себе слишком много обязанностей. С тех пор, как Рины не стало, отец в одиночку тащил Меркурий. Хорошая дочь сейчас сказала бы, что выезжает к нему сию же секунду, возьмет отпуск или уволится, поможет с Меркурием. Но хорошей дочери