Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

— Тогда мы скажем, Алина. С тобой в отделе было не скучно.

— И несмотря ни на что, ты лучшая из всех, кто сидел со мной в одном кабинете, — с добродушной улыбкой добавляет Захар.

Даня скрещивает руки на груди:

— Мы понимаем, почему ты уезжаешь, но обещай хотя бы заходить в гости, когда будешь в городе, ладно?

Никто из них не упоминает Семенова, но меня цепляют слова «мы понимаем». Они всё о нас знали, чуть ли не раньше нас самих. И если бы мы с Костей перестали скрывать наши отношения, никто не сказал бы ни слова против. От этого из горла вырывается короткий всхлип, а слезы всё же катятся по щекам. Осипов тут же заключает меня в крепкие дружеские объятия.

— Всё обязательно будет хорошо, Алина, вот увидишь. — Пашка подает мне со стола упаковку бумажных салфеток.

Я никак не могу успокоиться, пока одновременно не заканчиваются и салфетки, и слезы. Всё это время мне некому было выплакаться так, чтобы ничего не объяснять. Когда я всё же покидаю отдел, на душе становится немного теплей и легче.

Хозяйке квартиры звоню по пути домой, говорю, что съезжаю, несмотря на предоплаченный месяц. Много времени на сборы не требуется. Мои вещи занимают несколько сумок и вешалок с одеждой. Я собираюсь тихо, всё время прислушиваясь к звукам за стеной. За последнюю неделю это успело войти в привычку.

От звенящей тишины было так плохо, что выть хотелось, и чтобы успокоиться я пекла печенье. Для него. Каждый вечер. Это было глупо. Глупо и правильно. Пакет с предыдущими порциями я успела отнести на работу, где коллеги смели его за пару часов, но вчерашнее печенье еще осталось. Собираю его в красивую коробку. Оставляю в прихожей.

Сейчас за стеной слышны негромкие шорохи, иногда — шаги. Но выть хочется по-прежнему. Оттого, что Костя вернулся, но так и не позвонил. И если у него все нормально, то почему он не хочет меня видеть? Кого из нас и за что наказывает своим молчанием?

Гружу вещи в машину, оставляя квартиру пустой. Те же серые вены проводов по стенам. Та же мебель. Слишком много болезненных воспоминаний и мне не хочется оставаться здесь больше ни минуты. Когда хозяйка квартиры приезжает, я без сожалений отдаю ей ключи.

Но у меня есть еще одни. От места, в котором болезненных воспоминаний еще больше. Это мой повод для встречи, последний шанс, и я не могу его не использовать. Ведь Костя сейчас дома. Если он только попросит, я останусь, наплевав на то, что завтра должна выйти на работу в краевом управлении. Моё желание быть с ним рядом ничуть не угасло, даже наоборот. Ради него я готова сейчас наплевать не только на работу, но и вообще на всё — сама не заметила, как Семенов стал для меня высшим из приоритетов.

Поэтому соседнюю дверь тоже открываю своим ключом. Можно было бы сделать это гораздо тише, но хочу, чтобы Костя слышал, что я пришла. В квартире царит полумрак. Здесь я научилась смеяться. Здесь весь мой мир перевернулся с ног на голову, став другим: ярким и удивительным. Здесь я целых пять дней была по-настоящему счастлива.

Не прохожу дальше прихожей — стою у дверей, до боли кусая губы. Запах лекарств приехал вместе с Семеновым из больничной палаты и обосновался так плотно, что полностью заглушил аромат осени — его больше нет. Хорошо, что все слезы я успела выплакать в следственном отделе и плакать больше не хочется. Оставляю на полке коробку с печеньем, жалея, что не догадалась написать записку. Но вряд ли даже таким способом можно было бы что-то изменить.

«Позови меня, пожалуйста, — мысленно умоляю я, прижавшись спиной к двери. — Просто позови. Одного слова будет достаточно».

Тишина тоже может быть ответом. Она даже может заменить тысячу ненужных слов. Неужели он всё же винит меня в том, что перенес дату оперативных мероприятий? И наказывает за это нас обоих?

Задерживаю руку с ключами над полкой в прихожей и до боли сжимаю кулак, позволив металлическим бороздкам оставить на коже глубокие следы. Грохот, с которым связка валится на полку, когда я резко разжимаю пальцы, в тишине кажется оглушительным, как одиночный залп из автоматов почетного караула на похоронах. Убедившись, что даже за этим не следует никакой реакции, я ухожу. Знаю, что закрывшаяся после щелчка дверь уже для меня не откроется, а моё счастливое прошлое осталось за ней. Крыша. Пахнущая осенью смятая постель. Гирлянда. Ничего этого больше не будет.

Я ведь переживала вещи и пострашнее. Почему тогда сейчас ощущаю себя, словно сижу в руинах и только что проиграла войну не на жизнь, а на смерть? Мы оба проиграли. Срок жизни порхающих под ребрами бабочек очень короток. Срок жизни хрупких, так и не раскрывшихся, бутонов, оказался еще короче. Сейчас на душе словно трактором перепахано. Печально, обидно и больно. Но Семенов научил меня плакать. Для этого.

Гелендваген стоит на парковке у дома рядом с Костиной Камри — пыльной, помятой, с простреленным колесом и глубокой царапиной от пули на крыше. С ней я тоже по-своему прощаюсь — рисую по слою пыли сердце на лобовом стекле. Машина — часть моих воспоминаний и ее мне тоже будет не хватать, но Семенова будет не хватать больше. Как много, оказывается, зависит от одного человека. Особенно, если человек правильный, нужный, незаменимый, единственный. Способный перевернуть весь мир одним взглядом или словом. Но именно этот человек с легкостью может перевернуть мир обратно.

Любовь — не всегда счастье. Чаще — страдание. И мы с Костей тянулись друг к другу не симпатией, не контрастами, а одинаковыми травмами и схожестью боли. Теперь наша боль разная. Мою мне причинил он. Мотор машины давно прогрелся и медлить больше нет смысла. Я выезжаю с парковки, стараясь не плакать и не оглядываться.

Как ни странно, всё действительно разрешилось после Нового года. Семенов выполнил свое обещание отпустить меня, когда все закончится. Всё закончилось. Больше меня ничего здесь не держит. А значит, пришло время и мне выполнить свое обещание уйти и больше никогда сюда не вернуться.

25.02.2026

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

[1] Иокать — разговорное упрощение от указываемой перед должностью абревиатуры «и. о» — исполняющий обязанности.