Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

автобус краевиков выехал работать, — добавляет Захар и смотреть тоже предпочитает не на меня, а на верхнюю пуговицу Пашкиной рубашки. — Крылов сказал освободить им несколько мест в кабинетах.

Ситуация страшная, конечно, но тому, что работать по ней придется не нам. Скворцов должен радоваться в первых рядах. Странно, что он не бежит освобождать краевикам собственный стол.

Осипов тяжело вздыхает. Еще бы, он ведь только что в свой кабинет вернулся, а теперь, кажется, придется переезжать обратно. В отличие от остальных, он не боится смотреть мне в глаза, но лицо у него при этом такое бледное, а взгляд такой затравленный, что холодные когти тревоги уже царапают в груди, а сердце подскочило к горлу и бьет там тяжелым набатом. Я дрожащим голосом задаю вопрос, не до конца уверенная в том, хочу ли услышать ответ:

— Что было в этом здании, Дань?

— Реализация у наших тяжких. Гвозденко, Веремеев, Мищенко и Семенов. В рабочей группе есть видео, но… лучше не смотри.

Сердце выдает серию быстрых, как барабанная дробь, ударов и замирает. Дыхание застревает в горле. Я теперь хорошо понимаю Светочку и даже знаю, по кому она так убивается. По тому же, по кому должна убиваться я, но я просто стою, словно подошвами ботинок вросла в ламинат. Даже моргать не получается. Я вообще ничего не чувствую, только огромную пустоту, как будто шла, шла, и внезапно шагнула в открытый космос.

А ещё, как Князева крепко вцепилась в мою руку.

Глава 32

Обещание отпустить

I Will Always Love You — Chase Holfelder

— Это неправда, — бормочет Аниса, но у нее дрожит голос. Пальцы, порхающие над телефоном, тоже дрожат. — Ошибка какая-то, слышишь?

Я не сопротивлялась, когда Князева утащила меня обратно в кабинет и с грохотом захлопнула за нами дверь. Благодаря ей, я теперь могу спокойно плакать, сидя на столе Скворцова, потому что именно там у меня окончательно подкосились колени и дальше просто дойти не получилось. Хорошо, что Костя научил меня плакать. Теперь понятно для чего. Иначе меня сейчас просто разорвало бы от отчаяния.

Плевать на приметы. Если бы они работали, мир был бы устроен гораздо проще: никто не сидел бы на столах, и не умирал. Все были бы счастливы, если бы черные кошки не переходили дорогу, а для того, чтобы разбогатеть было бы достаточно в новолуние помахать крупной купюрой. Но мир хаотичен, жесток и несправедлив. Чудовищно, кошмарно, отчаянно несправедлив.

Мы обе вздрагиваем, когда Аниса включает на телефоне одно из тех самых видео. Я не смотрю, но слышу: крики, мат, чей-то испуганный визг. Она сразу делает звук потише, но я запомнила и теперь сознание любезно воспроизводит мне эту разноголосицу на повторе.

— Блин-малин, тебе и правда лучше не смотреть. И мне не стоило, — глухо комментирует увиденное Князева и, нахмурившись, кладет ладонь на живот. — Но конкретно Семенова я там не видела. Значит есть шанс.

В отличие от Анисы, мне очень легко верится именно в плохое. Костино везение закончилось так же внезапно, как и везение Ри: выдохлось, иссякло, оборвалось, как тонкая ниточка. И всё, что у меня осталось, это прощальный поцелуй, связка ключей и просьба, на которую я теперь уже никогда не смогу ответить согласием. Всё в этом мире заканчивается трагедией. Всегда. Не бывает иначе.

Аниса оживает и снова хватается за телефон:

— Позвоню папе. Он разберется.

Говорить она уходит на балкон, а мы с разрывающей душу тоской и отчаянием остаемся наедине. Слезы текут по лицу так быстро, что догоняют друг друга. Они собираются крупными тяжелыми каплями и обрушиваются на плечи.

Должна же я была почувствовать хоть что-то? Хотя бы крохотное плохое предчувствие? Тиканье невидимых часов? Необъяснимую вязкую тревогу? Но день казался прекрасным до Светочкиного крика и ничего не предвещало приближения момента, когда привычный мир, пошатнувшись, с оглушительным грохотом рухнет в пропасть. Второй раз. Так это и случается. Когда погибла Ри, я тоже ничего необычного не ощутила.

Прав был Князев — счастье слишком хрупко и скоротечно. Прав был Куприн — я не заслуживала Семенова. Следовало любить его, пылинки с него сдувать, а не винить во всём подряд и взваливать на него ответственность за свои неудачи. Права была Аниса — собственные ошибки становятся заметны потом, когда ничего уже не исправить. Я была неправа. Снова. Но что в этом теперь толку?

После гибели Ри горе было совсем другим — тихим, и печальным. Я быстро спаслась от него в безумии, в разговорах с невидимой сестрой и каком-то собственном уютном мирке, в котором Арина существовала, а значит, и я могла продолжать жить.

Сейчас всё иначе. Дверь на балкон закрыта не до конца. От легкого сквозняка уродливые снежинки синхронно покачиваются на нитках. От несправедливости происходящего хочется закричать в голос, так громко, чтобы стекла с пронзительным звоном вылетели из окон. Это ожидание страшной правды настолько мучительно, что тело прошибает холодным потом и мощным вбросом адреналина.

Неожиданно, в первую очередь для самой себя, я вскакиваю со стола и принимаюсь срывать снежинки, словно это они во всем виноваты. Одна, вторая, третья. Вместе с четвертой на пол с хрустом летит кусок пластикового светильника. Я рву снежинки на клочки и швыряю на пол. Хочется всё вокруг разрушить, разбить, разорвать, чтобы хоть кому-то отплатить за несправедливость. Здравый смысл полностью отключается, когда я одним ударом сшибаю со стола стопку дел и они, порхая страницами, тоже устремляются на пол. В кабинет вбегает Скворцов и с ужасом смотрит на происходящее безумие:

— Хватит, Малина! — жалобно просит он, когда я срываю предпоследнюю снежинку. — Хватит!

Всегда считала Захара трусом, но сейчас, когда я сама себя боюсь, он бесстрашно подбегает ближе, обхватывает меня за плечи и резко, с силой прижимает к себе.

— Хватит, хватит, успокойся, все будет хорошо, — раз за разом повторяет Скворцов, как мантру. — Но, сам себе не веря, обреченно добавляет: — Наверное. Когда-нибудь.

Я дышу судорожно, с хрипами. Зажмуриваюсь до пятен перед глазами и снова плачу. Не будет. Никогда-никогда хорошо уже не будет. Скворцов гладит меня по спине и заезженной пластинкой повторяет слово «хватит» десятки раз.

Открываю глаза, когда с тихим скрипом балконной двери возвращается Князева. Обводит кабинет обескураженным взглядом и качает головой.

— Гвозденко и Веремеев действительно погибли, — подтверждает она, но тут же уверенно добавляет: — Семенов и