Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

осторожно, почти наощупь, по памяти, ничего не видя перед собой. Сейчас даже кажется, что гримаса на лице Семенова чем-то напоминает вымученную улыбку. Изображение успевает отпечататься перед глазами четкой фотокарточкой, которую память бережно кладет на видное место. Не забуду этот момент. Никогда. Что бы с нами ни было дальше.

Тихо закрываю за собой дверь реанимационной палаты. Едва на ногах стою. Ощущение, будто из меня только что всю энергию вытянули через трубочку. Аниса в несколько шагов оказывается рядом:

— Как он?

Не могу выговорить слово «ужасно» и где-то в глубине души даже понимаю, почему Костя только что прогнал меня. Сдержав новый всхлип, отвечаю:

— Я… пойду.

Не хочу ничего объяснять. Слишком сложно. Семенову нужно дать время. Ему сейчас плохо, больно, и он просто не хочет, чтобы я видела его таким. Всё что я могу — это сделать так, как Костя попросил и ждать, что он передумает, когда почувствует себя лучше.

— Стой, подожди! — останавливает Аниса. — Сейчас Ели приедет и со всем разберется, а Костю отправят на операцию…

Здорово иметь рядом мужчину, который всегда может приехать и со всем разобраться. Снять с плеч любые проблемы. У меня тоже такой был. Правда, очень недолго.

— Пусть приедет. Без меня. — Я шагаю по коридору, вытирая слезы насквозь мокрыми рукавами блузки. Аниса идет рядом, не теряя надежды понять, что произошло, и я прошу ее: — Но если от меня что-то будет нужно, позвони, пожалуйста — я сделаю всё, что от меня зависит, примчусь в ту же секунду, хорошо?

Князева останавливает меня, резко развернув к себе за плечи:

— Что Семенов тебе сказал? — требовательно спрашивает она.

Поняв, что она отстанет, слово в слово повторяю сказанное. Аниса с досадой качает головой:

— Он не хотел, чтобы ты уходила…

Князева хмурится, словно подбирает слова, которыми сможет всё объяснить. Но она так не умеет — это способность Елисея. Может с его приездом и правда что-то изменится? Вряд ли. Голос становится надтреснутым и приглушенным:

— Он выразился недвусмысленно.

И я всё же ухожу, а спускаясь по ступенькам вспоминаю об обещании Семенова меня отпустить. Он отнесся к нему серьезно и исполнил чересчур старательно. Вместо того, чтобы отпустить — прогнал.

Эпилог

Someone Like You — Minor Key Version Chase Holfelder

До похорон проходит неделя. Это достаточно долгий срок, но именно столько требуется следствию для дополнительных экспертиз. Все понимают, что так положено и не спорят.

Я за эту неделю успеваю совершенно извести себя ожиданием. Чем больше проходит времени, тем меньше я верю в то, что Костя снова захочет меня видеть. Он ведь уже пришел в себя? Я слышала, как Светочка рассказывала кому-то по телефону, что ему сделали какую-то операцию в краевой больнице и сейчас дело идет к выписке. Но если об этом знает фанатично преследующая Костю секретарша руковода, то почему не знаю я?

Не могу есть и спать. Коэффициент полезности моей работы тоже сводится к нулю из-за полного отсутствия концентрации. Скворцов теперь на моем фоне — отличный следователь, но меня это не беспокоит. Единственное, что беспокоит — почему Семенов до сих пор ни разу мне не позвонил.

Первоначально казалось, что он винит себя и не хочет, чтобы я видела его уязвимым, чтобы жалела. Что ему просто нужно было дать время. И я дала. Но сколько еще времени ему нужно? Я ведь от беспокойства с ума схожу, а спросить напрямую у Князевых или Куприна — гордость мешает. Ведь если он остальным звонит, а мне нет, значит дело не в отсутствии возможности, а в отсутствии желания.

Несмотря на самый разгар зимних морозов, людей на кладбище видимо-невидимо. Я тоже не могла не поехать. Не только из-за крохотной надежды увидеть Костю, а из желания попрощаться с Гвозденко и Веремеевым. Мы пересекались на осмотрах, они писали мне рапорты, помогали в расследовании дел. Ни один из них не заслужил такой глупой и внезапной гибели.

Так считаю не только я. Здесь весь следственный отдел и большая часть отдела полиции. Здесь родственники, друзья и знакомые. Здесь оркестр и почетный караул с автоматами. Это для Кости все его подчиненные — мальчишки, а для остальных — офицеры полиции. Они — противоположность тем, кого не так давно задержали безопасники. Все давали присягу, но одни ради личных интересов преступают закон, другие — отдают жизнь при исполнении служебного долга. Это странный баланс, неправильный. Еще одна несправедливость системы, частью которой я тоже являюсь.

Похороны — лучшее место, чтобы узнать чужие секреты. В толпе шепчутся о разном: вспоминают погибших, расстроено сетуют на ситуацию, злятся на судьбу. Несколько раз проскальзывает фраза «отдел тяжких не справился», но я не успеваю понять, кто именно так считает. Я ведь сейчас снова ненормальная. Кто знает, что бы я сделала, если бы такое сказали во всеуслышанье.

Но про Костю никто ничего не говорит и в конце концов я всё же подхожу к отделу тяжких — к тому, что от него осталось: Родионову, Кузнецову и Толоконцеву. Мне больше других известно о том, как бесят соболезнования, поэтому я просто здороваюсь и встаю рядом с Тимом:

— Как вы? — букет из шестнадцати роз колет пальцы шипами, но эта отрезвляющая боль мне даже нравится.

— Как видишь. — Родионов с мрачным видом прячет в воротник куртки подбородок. — Макара выписали, через пару недель обещает появиться на работе.

— А Костя?

— Его тоже выписывают сегодня. На меня взвалили обязанности руководителя отдела, и я пока вообще не понимаю, что и как. Константин Андреевич обещал помочь.

Выписывают. И об этом тоже знают все, кроме меня. Хмурюсь от мысли, что мне Константин Андреевич тоже много чего обещал, но внезапно замираю от пугающей догадки:

— Подожди, Тим. Тебя что назначили… насовсем?

— Нет, пока иокаю[1]. Но вроде как собрались назначить…

— А Костя?

— Он… — Тимофей хмурится, потом тяжело вздыхает и добавляет: — он больше работать не будет.

Ветер задувает так сильно, что кончики пальцев вообще не ощущаются, а подаренные Костей варежки остались дома. Значит, вот в чем причина. Он всё-таки потерял работу. Мы боялись одного, а произошло другое. Ничего в этой жизни нельзя предугадать наперед. Когда человек предполагает развитие событий, судьба, смеясь, выворачивает ситуацию наизнанку. Судьба. Любовь Везение. Я стала мыслить категориями Ри. Тихо спрашиваю у Родионова:

— Почему?

—