Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

Последнее она адресует Захару и тот тушуется, но тут же находит себе оправдание:

— Вот если бы у меня был отец — отставной судья…

— Поверь, такого врагу не пожелаешь, — хмыкает она и снова обращается ко мне. — Ну, чего ты стоишь? Поехали.

О том, куда именно ехать, вопроса не возникает. Костя жив. Жив! Большего, для того чтобы выйти из ступора, мне пока не требуется. Пальто остается в кабинете. С собой я беру только сумочку, мало ли, вдруг понадобятся деньги или документы. Аниса вместе со мной бежит по ступенькам, несмотря на беременность и ботинки на каблуке.

— Моя машина быстрее, — заявляю я, оказавшись на крыльце отдела.

Аниса кивает, но выставляет условие:

— Тогда давай ключи. После всего, что только что было в кабинете, я тебя за руль не пущу.

Не трачу время на споры. Я ведь в этом городе только по навигатору ориентируюсь и понятия не имею, где вообще больница. Открываю машину и сажусь на пассажирское сиденье. Князевой уступаю водительское. Меньше минуты спустя, Гелендваген с ревом срывается с места.

— Тебе сказали, как это случилось? — спрашиваю я, обняв себя руками за плечи.

Она привит губы:

— Это всё ещё утром произошло, просто мы с тобой были заняты с Куприным. У оперов же секретно всё. Но в общих чертах: тот, кого собирались задерживать, активировал взрывное устройство. Планировал сам скрыться, но рухнула часть здания и всех завалило. В итоге погибшие с обеих сторон, в том числе сам наркодилер и досудебщик, а Костя жив. По крайней мере пока. Но он под присмотром врачей и даже в сознании.

— Ясно, — коротко отвечаю я и отворачиваюсь к окну.

Мне действительно ясно. Эту реализацию Семенов планировал на тридцатое января, но в последний момент отказался. Из-за меня. Потом информацию о планах оперативников кто-то слил. Так бывает — система, в которой информаторы докладываю полиции о планах преступников работает в обе стороны. И за время, успевшее пройти с того дня до сегодняшнего, наркодилер подготовился слишком хорошо. Я ощущаю в случившемся свою вину. Она мчится за нами следом и догоняет, как бы быстро Аниса ни ехала.

Ребра всё ещё сдавлены стальными тисками и дышать тяжело. Бабочки внутри затихли, затаились и не шевелятся. Мне бы просто увидеть Костю. Просто удостовериться, что он действительно жив. Просто сказать ему несколько важных слов. Я же люблю его, сильно-сильно, по-настоящему. Мне теперь всё равно, кто и что обо мне подумает. Я хочу быть с ним рядом и не отходить ни на шаг. Пусть краевики работают в моем кабинете сколько пожелают, потому что пока Семенов в больнице, я буду с ним рядом.

— К нему можно будет зайти? — взволнованно спрашиваю я у Анисы, пока она криво паркует Гелендваген у самого входа.

— Вообще нет. — Она резким движением глушит мотор и первой выходит из машины на улицу. — Но я попросила папу договориться, чтобы пропустили хотя бы одну из нас.

Плевать. Я готова умолять врачей или сидеть в коридоре, пока не получу хоть какой-то определенности. Мы снова бежим по ступенькам, только теперь — вверх. Я перестаю удивляться тому, что Князевой вообще всё ни по чём и она не только не отстает, но и обогнала бы меня, если бы хотела.

На нужном этаже мы останавливаемся, и медсестра подтверждает, что о нашем приходе её предупредили.

— Иди, — торопит Ниса, а я вручаю ей сумочку.

Одним движением накидываю на плечи чей-то белый халат, но у дверей реанимации отчего-то медлю. Я так бежала и так рвалась, а теперь никак не могу решиться. Приходится несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть запах антисептиков и лекарств, прежде чем осторожно открыть дверь в помещение.

Свет ламп приглушен, но кровать и аппаратура белые. Простыни, которыми единственный пациент укрыт по самые плечи, тоже белые, поэтому кажется, что в реанимационной палате светло. Негромко и мерно пищат датчики. Костя лежит на кровати не шевелясь, оплетенный какими-то проводами и трубками — путями к капельницам и мониторам.

Вхожу тихо, на цыпочках. Боюсь разбудить или потревожить — глаза у Семенова закрыты, он может спать или быть, например, под наркозом. В груди болезненно щемит от этого вида. Обескровленные губы почти слились с пепельно-серым цветом лица. На бледной шее яркой линией бьется вена, а лекарствами пахнет так сильно и резко, что щиплет в носу. Они полностью глушат запах осени и сейчас он неощутим. А мужчина на больничной кровати так не похож на того, с кем я прощалась в прихожей несколько часов назад. И всё же — это он.

Непослушная прядь челки прилипла к мокрому лбу. Не удержавшись, осторожно убираю ее наверх и впервые она не возвращается. Я еле сдерживаю всхлип, отворачиваюсь, но картинка передо мной все равно плывет от слез.

Не сразу замечаю, что Семенов открывает глаза, но почувствовав его взгляд, быстро вытираю слезы рукавом. Наклоняюсь к нему, осторожно касаясь плеча под белой тканью.

— Костя, — сдавленно шепчу я, и все слова, которые так хотелось ему сказать, рассыпаются в разные стороны, как бусины из разорвавшихся бус.

Всё, что я скажу сейчас про любовь, про желание быть с ним — он расценит как жалость. Жалости Семенов не терпит, это ещё Ри заметила. Поэтому молчу, впитывая его досаду, тоску и боль. Они такие сильные, острые, что я снова тихо плачу.

— Костя, — повторяю я и веду кончиками пальцев по его прохладной щеке.

В его глазах тоже пелена, словно он не совсем понимает происходящее. Семенов несколько раз моргает. Дышит рвано — грудь под простыней поднимается быстрее и выше. Он тяжело сглатывает, но голос все равно получается сухим и хриплым, скребущим, как наждачная бумага.

— Уходи, Мальвина, — с усилием произносит он, и мое сердце в который раз за сегодня обрушивается куда-то вниз.

Слезы снова устремляются по щекам с огромной скоростью.

— Не отталкивай меня, — прошу я, и Семенов передо мной тоже расплывается, как будто мы разделены стеклом, по которому беспрестанно льется дождь. — Не отталкивай, ты же обещал.

— Уходи, — повторяет Костя, и его лицо мучительно искажается. Он глухо добавляет: — Паршиво… ты не представляешь как.

Пячусь к дверям тихо и