Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

снова звонит и спустя пару секунд Семенов исчезает за дверью, а я остаюсь в прихожей, сжимая ключи в руке. Это просто ключи. И всё. Но собираясь на работу я не могу не думать о том, что этим жестом Костя хотел сказать мне. Он хочет знать, что я жду его возвращения. Дома. Что это, если не способ манипуляции?

Шестого января работают не все — исключительно избранные, поэтому на дорогах снова пусто и до отдела я добираюсь быстро. Так же быстро я вливаюсь в прежнюю, привычную жизнь: совещание у Крылова, перебранка с Захаром, звонок Князевой, чтобы вызвать их с Куприным на допрос. Федор Михалыч дал указания прекратить уголовное преследование Василия и чем раньше это будет сделано, тем лучше.

Светочка в приемной сверлит меня мрачным взглядом, но она и до Нового года так делала. Остальные ведут себя обычно, зря я переживала. Скорее всего, у Данила нашлись другие темы для разговоров. Да и вообще, когда я перестаю циклиться на этих мыслях, понимаю: большинству окружающих до других нет дела, и сегодня я как никогда этому рада.

После задержания Гевельса жизнь коллег возвращается на круги своя. Даня переезжает в свой кабинет. Крылов снова ощущает себя полноправным хозяином отдела, рабочие чаты беспрестанно тренькают сообщениями, а атмосфера отчужденности, которую Макс распространял по кабинетам, как инфекцию, постепенно выветривается. Как много, оказывается, зависит от одного человека. Особенно, если этот человек неправильный и вредный, способный своим присутствием отравлять микроклимат в коллективе.

Теперь же, даже Князева и Куприн не воспринимаются врагами. Да, между нами всё ещё есть напряженность. Да, Ниса всё ещё Костина бывшая, а Василий вряд ли переменил мнение обо мне и продолжает считать неподходящей Семенову избалованной дрянью. Но во время допроса мы легко общаемся с ними на отвлеченные темы, смеемся даже. Я с чистым сердцем вручаю им постановление об отмене уголовного преследования.

— Сделаешь мне копии из материалов, пока они в архив не ушли? — просит Князева. — А то вдруг мы решим подать на реабилитацию.

Она снова дерзкая и амбициозная. Беременность снова скрыта безразмерным жакетом, красиво стянутым поясом чуть ниже груди. Но в случае с Куприным она права — он действительно был привлечен незаконно, я об этом прекрасно знала, и несправедливо нарушать его право возместить причиненный ущерб.

— Мое присутствие больше не требуется? — уточняет он, и я киваю.

— Подождите, Василий Иванович, — просит Аниса. — Сейчас мы закончим, и я вас отвезу.

— Не нужно, милая, меня ждет водитель.

То, как Куприн с ней добродушен, цепляет за живое. Значит, когда она должна была выйти за Семенова замуж, он считал ее кандидатуру более подходящей? Или до сих пор считает? Я отчего-то злюсь несмотря на то, что его отношение ко мне и Князевой вообще не должно меня волновать.

— Тогда не задерживаю, Василий Иванович. — Для прощания с ним пригождается кривая ухмылочка, о существовании которой я почти успела забыть. Не удержавшись, добавляю: — Надеюсь, мы больше не встретимся, особенно, при таких обстоятельствах.

Я могла бы извиниться за причиненные задержанием и содержанием в изоляторе неудобства, но не стану.

— Взаимно, — хмыкает Куприн и покидает кабинет.

Когда он идет к выходу из кабинета, мы с Анисой смотрим ему вслед. По походке Василия снова не скажешь, что одна из ступней у него отсутствует. Теперь, зная его историю, я понимаю, что Куприн просто из тех людей, что привыкли демонстрировать окружающим силу и прятать уязвимость. По этой же причине Аниса не афиширует беременность, а я — не хочу, чтобы посторонние знали о наших с Костей отношениях. Дело даже не в стеснении или слухах. Просто то, что между нами — слишком личное, важное, тайное, поэтому мне так хочется сохранить приватность.

— За что ты так на него взъелась? — интересуется Князева, пока принтер шумно копирует документы.

Клиент ушел, и она не видит необходимости в сохранении делового тона. Нога закинута на ногу, в тоне задорные нотки. Когда Аниса еще и выдувает пузырь из розовой жвачки, которую жевала все это время, я понимаю — наши отношения тоже перешли на какой-то новый уровень. Не дружеских, нет. Но достаточно близких.

— Сложно объяснить, — отмахиваюсь я, не собираясь с ней откровенничать.

Над столом кружится жуткая снежинка и я лениво раздумываю: нужно ли ждать, пока она свалится сама, или сорвать ее, пока никто не видит, и сказать Захару, что так и было.

— Ты недальновидна, Мальвина. — Второй пузырь из розовой жвачки Князева звонко лопает зубами. — Хорошие отношения с Куприным могли бы обеспечить в твоей игре значительный материальный перевес. Такие ошибки могут потом аукнуться, но ничего уже не исправишь.

Она говорит, как какой-нибудь шахматист. Мыслит ходами, связками и гамбитами. Но для меня отношения — это нечто более сложное и непонятное, чем игра. Их не просчитать и не разгадать игровыми маневрами. Нужно уметь чувствовать, а я пока только учусь. Хочу поспорить с Анисой, но не успеваю, потому что откуда-то из коридора раздается непонятный подвывающий вопль.

В отделе, конечно, случается всякое, и до криков тоже нередко доходит, но этот какой-то нетипичный. Я прислушиваюсь, а когда за воплем следуют громкие, воющие рыдания, хмурюсь и поднимаюсь из-за стола. Бросаю Князевой:

— Я сейчас.

Но она, заинтересовавшись, идет следом. В коридор высыпали вообще все коллеги. Лица у большинства одинаково-мрачные. Источником рыданий оказывается Светочка, и открытая дверь приемной позволяет ей беспрепятственно транслировать истерику по отделу. Она, кажется, даже говорит что-то, но в том состоянии, в котором секретарша сейчас находится, слова разбирать сложно.

Данил и Пашка почему-то не спешат ее успокаивать и вообще смотрят не на Светочку, а на меня.

— Что случилось? — спрашиваю у Осипова, потому что вопли секретарши наверняка не разобрал бы и увлекающийся шифрами Куприн.

— А ты не знаешь? — вместо него отвечает Тетерин, и по отсутствию на его лице привычной жизнерадостности понятно: произошло что-то действительно нехорошее.

— Конечно не знает, раз спрашивает, — заявляет Захар. — Ты что, Малина, рабочие чаты не читаешь?

Вообще-то нет. Тем, кто в них сидит просто нечем заняться, а сообщить о чем-то важном лучше по телефону. Но даже Скворцов выглядит подавленным. Злюсь и беспокоюсь одновременно:

— Да что случилось? Может кто-нибудь сказать, или нет?

— Взрыв СВУ на Заречной, половина здания обрушилась. — Тетерин отводит взгляд. — Трупы один за другим выносят.

— Целый