Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

А вечером, уложив Шарля спать, мы с Василием Петровичем вышли на балкон нашего богемского дома. Воздух был напоен ароматом нагретой за день сосновой смолы. Вдали, над холмами, зажигались первые звезды.

Впервые за много месяцев я чувствовала, что мы больше не бежим по краю пропасти. Ловушка, расставленная Бриллиантовым князем, была обезврежена нашими собственными руками. Мы сидели в тихом Карлсбаде, наслаждаясь теплым вечером, и теперь уже Петербургу предстояло ломать голову над тем, что делать с правдой, которую мы бросили им в лицо.

глава двадцатая

Глава 20: Ответ Императора и путь в туманный Альбион

Карлсбадская осень была похожа на застывшую золотую сказку. Кленовые и буковые листья устилали дорожки вдоль реки Теплы шуршащим, невероятно ярким ковром. Воздух стал прозрачным, по-горному свежим, и по утрам на траве серебрился первый, робкий иней.

Прошло почти два месяца с того дня, как наш дерзкий, выверенный до последней запятой отчет умчался в Петербург. Два месяца тишины, целебных вод и обманчивого покоя.

Маленький Шарль, окончательно забывший ужасы Тюильри, превратился в обычного, румяного и счастливого ребенка. Каждое утро они с Архипом уходили в горы «в дозор», а вечерами мальчик сидел со мной за книгами. Наш мальчик оказался невероятно способным: он уже бегло читал по-русски и с энтузиазмом осваивал основы математики, которые преподавал ему Жозеф.

Но, несмотря на эту пасторальную идиллию, мы с Василием Петровичем почти не спали. Мы знали, что сейчас в далеком, заснеженном Петербурге решается наша судьба.

Развязка наступила в конце октября.

Мы сидели на веранде, укутавшись в шерстяные пледы, и пили горячий чай, когда тишину курортного городка разорвал резкий, загнанный стук копыт. К нашему крыльцу, поднимая тучи опавших листьев, подлетел всадник в зеленом мундире фельдъегерского корпуса Российской Империи.

Архип, дежуривший у ворот, мгновенно оказался рядом, принял у измотанного курьера коня и провел вестника в дом.

Я почувствовала, как пальцы, сжимавшие фарфоровую чашку, онемели. Василий Петрович медленно, с достоинством поднялся из плетеного кресла. В его глазах не было ни страха, ни надежды — только ледяная готовность старого солдата принять любой удар.

Мы вошли в кабинет. Курьер молча передал графу тяжелый, прошитый суровой ниткой пакет, скрепленный огромной сургучной печатью с двуглавым орлом, отсалютовал и вышел.

В комнате остались только мы с мужем и Жозеф.

Василий Петрович подошел к столу. Достал серебряный нож для бумаг. Звук разрываемого сургуча в звенящей тишине кабинета показался мне оглушительным, как выстрел.

Граф извлек несколько плотных листов. Первый лист был исписан каллиграфическим писарским почерком, но внизу красовалась размашистая, нервная, огромная подпись.

Подпись Императора Павла Первого.

Муж начал читать. Секунда, две, три... Я видела, как напряжение, сковывавшее его плечи долгие месяцы, внезапно исчезло. Морщины на лбу разгладились. Уголки его губ медленно, неумолимо поползли вверх, превращаясь в ту самую хищную, торжествующую улыбку победителя.

Он поднял глаза на нас с Жозефом и коротко, отрывисто рассмеялся.

— Вы оказались абсолютно, феноменально правы, моя гениальная Анна, — голос графа Воронцова звенел от сдерживаемого триумфа. — Наш отчет произвел в Зимнем дворце эффект разорвавшейся бомбы.

— Он поверил? — выдохнула я, чувствуя, как начинают дрожать колени. Я оперлась о край стола. — Император оценил угрозу?

— Павел Петрович не просто оценил угрозу. Он пришел в восторг от моей «проницательности», — Василий Петрович бросил первый лист на стол и взял второй. — Пишет канцлер Безбородко. Неофициально. Он сообщает, что когда Государь читал мой рапорт о Бонапарте как о «новом Цезаре, готовом уничтожить республиканский хаос ради единоличной диктатуры», он расхаживал по кабинету и кричал: «Наконец-то один честный человек среди моих слепых послов! Воронцов единственный видит корень зла!»

Жозеф тихо, с облегчением присвистнул.

— А что же вице-канцлер Куракин? — задала я самый главный вопрос. — Как Бриллиантовый князь отреагировал на ваш триумф?

Граф лукаво прищурился и протянул мне официальный указ.

— Читайте сами, графиня. Это подписывал Куракин. И, держу пари, подписывая это, он скрипел зубами так громко, что было слышно на Дворцовой набережной.

Я схватила бумагу. Глаза жадно вчитывались в строки.

«...Ввиду исключительной важности предоставленных сведений и учитывая глубочайшее понимание европейской политики, Государь Император повелевает прошение графа Воронцова об отставке оставить без удовлетворения. Напротив, признавая ваши таланты необходимыми для спасения монархических устоев Европы от надвигающейся угрозы...»

Я перевела дыхание и дочитала финал, который заставил мое сердце забиться от невероятного, абсолютного счастья:

«...Его Императорское Величество сим указом назначает вас Чрезвычайным и Полномочным послом Российской Империи при Сент-Джеймсском дворе в Лондоне. Вам надлежит немедленно отбыть в Англию для укрепления антифранцузского союза с британской короной».

Лондон!

Письмо выпало из моих рук. Я закрыла лицо ладонями, и из моих глаз хлынули слезы. Это были слезы очищения.

Мы не просто избежали Петропавловской крепости. Мы не просто спасли свои жизни и жизнь дофина. Мы вырвали у Куракина самую блестящую, самую безопасную и самую недосягаемую должность в Европе!

Англия! Остров, защищенный Ла-Маншем и лучшим в мире флотом. Страна, до которой никогда не дойдут армии Бонапарта. Место, где в тайных женевских и лондонских банках уже покоились наши спасенные капиталы, гениально выведенные Жозефом.

— Лондон, мадам! — Жозеф, забыв про всякий этикет, подхватил меня на руки и закружил по кабинету. — Мы едем в Англию! Наши деньги там! Анабель там понравится! Боже мой, Ваше Сиятельство, мы выиграли эту войну!

Василий Петрович смеялся вместе с нами. Старый дипломат сейчас стоял на вершине своего триумфа.

Он подошел ко мне, забрал из рук Жозефа и крепко прижал к себе.

— Ты спасла нас, Анна, — прошептал он мне на ухо. — Твой ум, твои знания и твоя дерзость. Ты переиграла и Бонапарта, и Куракина.

— Мы сделали это вместе, Василий Петрович, — я счастливо улыбнулась сквозь слезы, поглаживая лацканы его сюртука. — И теперь Куракин будет вынужден сам писать нам любезные депеши в Лондон, зная, что мы недосягаемы для его яда.

Вечером того же дня в нашем уютном богемском доме царил настоящий праздник. Архип выкатил из погреба лучшее шампанское, которое только смог найти в Карлсбаде. Мы пили за удачу, за хитрость и за туманный Альбион.

А рано утром следующего дня наши кареты, запряженные свежими лошадьми, уже стояли у крыльца.

Шарль, сонный, но радостный, залез в экипаж, прижимая к груди плюшевого медведя, купленного ему на местной ярмарке. Для него это было просто очередное