Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

Я в последний раз оглянулась на осенний Карлсбад. Этот город подарил нам короткую передышку перед последним броском.

— Трогай! — скомандовал Архип, взмахнув кнутом.

Колеса заскрипели по гравию. Мы уезжали на север, в германию,потом берегам Ла-Манша. Гроза, которая так долго собиралась над Неаполем, а затем гналась за нами через всю Европу, наконец-то осталась позади. Впереди нас ждала Англия, новая жизнь и абсолютная, завоеванная собственным умом свобода.

глава двадцать первая

Глава 21: Туманный Альбион и новые правила игры

Белые скалы Дувра выступили из утреннего тумана внезапно, словно гигантские меловые стражи. Стоя на палубе пакетбота, который мягко покачивался на свинцовых волнах Ла-Манша, я полной грудью вдохнула влажный, соленый воздух.

Позади осталась Европа, корчащаяся в огне войн и революций. Впереди лежал остров, отделенный от этого безумия не просто водой, а лучшим в мире военным флотом.

Василий Петрович подошел сзади и укрыл мои плечи тяжелым суконным плащом, защищая от пронизывающего английского ветра.

— Вот мы и дома, Аннушка, — тихо произнес он, обнимая меня. — По крайней мере, в самом надежном из всех возможных домов.

Лондон встретил нас запахом каменного угля, суетой порта и деловитым, невозмутимым ритмом. Здесь не было паники беженцев, не было французских кокард и марширующих под окнами солдат. Здесь правили фунт стерлингов, парламент и Уильям Питт-младший.

Особняк, который Жозеф купил и подготовил для нас в Мейфэре, превзошел все мои ожидания. Это был великолепный, строгий дом из красного кирпича с белыми колоннами, выходивший окнами на Гайд-парк. В отличие от парижских или неаполитанских дворцов, он не подавлял помпезностью, но кричал о солидности и абсолютной финансовой неуязвимости.

Едва мы переступили порог, нас встретил вышколенный английский дворецкий. Дом был обставлен с безупречным вкусом: тяжелая дубовая мебель, персидские ковры, картины в массивных рамах. В кабинете Василия Петровича уже пылал камин, а на столе лежала свежая лондонская «Таймс».

— Жозеф — поистине бесценный человек, — констатировала я, снимая шляпку и оглядывая просторный холл. — Он не просто вывел наши капиталы. Он создал нам здесь крепость.

Архип, руководивший заносом сундуков, удовлетворенно крякнул. — Добротно строят, агличане. Не чета хлипким итальянским виллам. Здесь и зиму зимовать не страшно.

Первые несколько недель в Лондоне ушли на обустройство и вступление графа в должность.

Василий Петрович, как Чрезвычайный и Полномочный посол Российской Империи при Сент-Джеймсском дворе, был принят королем Георгом III с величайшим почетом. Для британского кабинета министров прибытие Воронцова было знаком того, что император Павел I, несмотря на свою непредсказуемость, готов к союзу против Франции.

Но главным нашим достижением в эти первые недели стала не дипломатия, а безопасность Шарля.

Мальчик, перенесший столько потрясений, в лондонском доме расцвел. Здесь, за толстыми стенами особняка в Мейфэре, он впервые за долгие годы оказался в среде, где никто не вздрагивал от стука в дверь.

Мой внутренний кризис-менеджер немедленно взял ситуацию под контроль. Я наняла для него лучшего, но предельно дискретного английского гувернера — мистера Гастингса, старого холостяка с оксфордским образованием.

— Вы должны понимать, мистер Гастингс, — объясняла я ему в первый день, сидя в малой гостиной. — Мой племянник пережил тяжелую психологическую травму на континенте. Ему нужен покой, строгий распорядок и, самое главное, он должен говорить по-английски так, словно родился в Йоркшире. Я хочу, чтобы его французский акцент исчез без следа.

— Можете не сомневаться, миледи, — степенно поклонился гувернер. — Классическое образование и английский воздух творят чудеса.

Действительно, дети адаптируются с поразительной скоростью. Уже через месяц Шарль носился по аллеям Гайд-парка , крича английские слова, и выглядел как типичный сын богатого лондонского аристократа. Его прошлое, запертое в башне Тампль, растворялось в лондонском тумане.

Но если жизнь Шарля входила в мирное русло, то наша с Василием Петровичем светская жизнь напоминала хождение по минному полю.

Лондон был наводнен французскими эмигрантами. Те самые герцоги, маркизы и графы, что когда-то танцевали со мной в Версале, теперь ютились в скромных лондонских квартирах, жили на пособия британского правительства и плели бесконечные, бессмысленные интриги против Республики. Здесь находился и граф д'Артуа, младший брат казненного Людовика XVI, мнящий себя наследником престола.

Однажды вечером мы присутствовали на приеме у лорда Гренвилла, министра иностранных дел.

Зал сиял огнями, оркестр играл Генделя, а вокруг нас плескалось море мундиров и бриллиантов. Я стояла с бокалом хереса, когда к нам подошла группа французских роялистов.

— Граф Воронцов! Графиня! — к нам бросился пожилой, высохший как пергамент маркиз де Вандрей, которого я с трудом узнала — так сильно он сдал со времен наших парижских встреч. Его потертый камзол контрастировал с его высокомерной осанкой. — Как мы счастливы видеть здесь истинных союзников!

Он поцеловал мне руку, а затем понизил голос до трагического шепота: — Вы слышали последние вести из Парижа? Эти чудовища... они пишут в своих газетенках, что маленький дофин, наш законный король Людовик Семнадцатый, умер в Тампле! От золотухи!

У меня внутри всё заледенело, но лицо осталось непроницаемым маской. Василий Петрович, стоявший рядом, тяжело вздохнул, мастерски изображая светскую скорбь.

— Это ужасная, невосполнимая потеря для всей Европы, маркиз, — произнес граф с идеальной дипломатической интонацией. — Сердце обливается кровью от жестокости этих республиканцев.

— Это убийство! — прошипел Вандрей, сжимая кулаки. — Они отравили ребенка! Но мы не забудем. Когда наши армии вернутся в Париж, мы повесим каждого из них на их же «деревьях свободы»! Скажите, граф, когда император Павел пришлет казаков?

Я слушала эти бесплодные, яростные речи и думала о том, что настоящий Людовик Семнадцатый в это самое время мирно спит в своей теплой постели на втором этаже нашего особняка в Мейфэре, обнимая плюшевого медведя. Если бы эти роялисты узнали правду, они бы вырвали ребенка из наших рук, превратили бы его в политическое знамя и снова потащили бы в кровавую бойню.

Нет. Мальчик умер для них. Умер для истории.

— Император Павел непременно скажет свое веское слово, когда сочтет нужным, маркиз, — вежливо, но холодно ответил Василий Петрович, изящно отсекая дальнейшие расспросы. — А пока... позвольте нам с графиней удалиться. Я должен представить супругу послу Португалии.

Когда мы вернулись в нашу карету и дверцы закрылись, отрезая нас от лондонской суеты, я с облегчением выдохнула.

Василий