Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

Граф Воронцов посмотрел на лондонскую элиту своим пронзительным, холодным взглядом аналитика.

— Их снобизм и их строгие правила — это их защита, Аннушка. Это их броня от хаоса. Пока они спорят о ширине кружев на манжетах в Almack's и ставят тысячи фунтов на сукно в White's, они чувствуют себя хозяевами мира. А моя задача как посла Российской Империи — сделать так, чтобы они думали, будто мы играем по их правилам, в то время как на самом деле...

Он хищно улыбнулся и элегантным жестом поднес к глазам перламутровый лорнет.

— В то время как на самом деле мы будем использовать их тщеславие, чтобы они оплачивали наши политические счета.

глава двадцать пятая

глава 25: Замерзшая Темза и клюшка для короля

Зима тысяча семьсот девяносто шестого года обрушилась на Лондон с неистовой, почти сибирской суровостью, словно желая напомнить нам с Василием Петровичем о далеком Петербурге. Промозглые туманы уступили место трескучим морозам, и к середине декабря случилось невероятное: широкое, стремительное русло Темзы замерзло.

Река покрылась толстым, надежным панцирем льда, мгновенно превратившись из транспортной артерии в самое грандиозное место развлечений во всей Англии.

Для лондонцев это стало поводом для всеобщего сумасшествия. Жизнь в городе словно остановилась, переместившись на лед. Строгие сословные границы «Тона» на время дали трещину: на замерзшей реке плечом к плечу скользили лорды в бобровых шапках, румяные прачки, клерки и уличные торговцы.

Разумеется, мы не могли пропустить такое зрелище.

В один из ясных, морозных дней наша карета остановилась у спуска к реке. Василий Петрович, облаченный в тяжелую, подбитую медвежьим мехом шубу, которая приводила англичан в священный трепет, помог мне выйти. Я куталась в темные соболя, чувствуя, как морозный воздух приятно щиплет щеки.

Но главным героем этого дня был Шарль.

Мальчик, чьи щеки горели от возбуждения, выпрыгнул из экипажа, на ходу натягивая теплые шерстяные варежки. За ним, как массивная скала, неотступно следовал Архип, чьи усы покрылись инеем.

Едва мы спустились на лед, нас оглушил невероятный гвалт. Звенели коньки, лаяли собаки, торговцы в наспех сколоченных деревянных балаганах громко предлагали горячий джин, жареные каштаны и печеные яблоки.

Мы медленно прогуливались вдоль берега, опираясь на руки друг друга, чтобы не поскользнуться, когда наше внимание привлек взрыв азартных криков и глухие удары дерева о лед.

Шарль, забыв о правилах приличия, вырвал свою ручку из моей ладони и побежал вперед. Мы с мужем поспешили за ним.

В центре широкой, расчищенной от снега площадки разворачивалась настоящая ледовая баталия. Около десятка молодых мужчин и подростков, раскрасневшихся, тяжело дышащих, носились по льду. В руках у каждого были изогнутые на концах деревянные палки, которыми они с остервенением лупили по небольшому, плоскому куску пробки, стараясь загнать его за линию, отмеченную брошенными шапками.

— Боже правый, что это за дикое побоище? — Василий Петрович удивленно приподнял бровь, наблюдая, как двое игроков с разгону столкнулись и кубарем полетели на лед под общий хохот.

Мой внутренний человек из двадцать первого века расплылся в широчайшей, счастливой улыбке.

— Это хоккей, Василий Петрович, — ответила я, не в силах скрыть восторга. — Или, как они это здесь называют, бенди. Потрясающе... Я и подумать не могла, что увижу зарождение этой игры своими глазами.

Шарль стоял у самой кромки «поля», широко распахнув глаза. В них читалось такое жгучее, отчаянное мальчишеское желание присоединиться, что у меня защемило сердце. Наследник французского престола, чье детство прошло среди дворцовых интриг, штыков Национальной гвардии и строгих гувернеров, впервые в жизни видел обычную, грубую, дворовую игру.

Василий Петрович перехватил мой взгляд, затем посмотрел на Шарля. Лицо старого дипломата внезапно смягчилось, утратив всю свою официальную строгость.

Он повернулся к нашему камердинеру. — Архип. — Слушаю, Ваше Сиятельство, — басом отозвался тот. — Вон у того торговца в балагане, кажется, есть запасные палки для этой... забавы. Купи одну. Самую крепкую. И найди кусок пробки.

Через пять минут обалдевший от счастья Шарль уже сжимал в руках тяжелую, изогнутую клюшку. Архип, скинув свой тулуп и оставшись в одном суконном кафтане, вышел вместе с ним на лед, вооружившись другой палкой, чтобы составить мальчику пару. Наш огромный смоленский медведь и маленький, хрупкий принц.

Мы с Василием Петровичем стояли в стороне, прижавшись друг к другу, и смотрели.

Шарль неуклюже размахнулся и ударил по пробке. Та скользнула по льду. Мальчик радостно вскрикнул и побежал за ней, поскользнулся, упал на колени, но тут же вскочил, даже не отряхиваясь, и снова бросился в бой, смеясь так звонко и беззаботно, что этот смех, казалось, разгонял лондонский туман.

— Вы посмотрите на него, Анна, — негромко произнес Василий Петрович. Его голос слегка дрогнул. — У него сбит нос, шапка съехала набекрень, а колени наверняка уже в синяках.

— И он абсолютно счастлив, — я прижалась щекой к меховому воротнику мужа, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы радости. — Он просто мальчишка. Обычный мальчишка.

Граф Воронцов обнял меня за плечи и привлек к себе, не сводя глаз с Шарля, который в этот момент, увернувшись от огромного Архипа, ловко отправил пробку прямо между двух камней, обозначавших ворота, и победно вскинул клюшку вверх.

— Знаете, Аннушка, — философски заметил старый посол, глядя на это торжество жизни. — Я проворачивал государственные перевороты, подписывал трактаты и спасал миллионы от инфляции. Но, видит Бог, когда я смотрю, как истинный король Франции, лишенный короны, лупит деревянной палкой по куску пробки на замерзшей Темзе и смеется... я понимаю, что это — самая великая и самая правильная победа в моей жизни.

глава двадцать шестая

глава 26: Лондонский туман и возвращение к солнцу

Сказочная зима с катанием на коньках по Темзе обернулась для нас коварной, промозглой английской весной. Как только лед растаял, Лондон накрыли знаменитые туманы — густые, тяжелые, пропитанные влагой и запахом горящего каменного угля. Этот смог пробирался сквозь оконные рамы нашего особняка в Мейфэре, оседая на мебели липкой сыростью и проникая в самые легкие.

Первым сдался Василий Петрович.

Мой старый гвардеец, переживший итальянскую лихорадку и парижские сквозняки, оказался бессилен перед лондонской сыростью. Он слег с жесточайшей простудой, которая быстро перешла в бронхит. Его глухой, лающий кашель сотрясал стены спальни.

Мой внутренний кризис-менеджер немедленно перевел дом