Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

— Я думаю о том, Василий Петрович, что Бриллиантовый князь был бы крайне разочарован, увидев «умирающего» посла сейчас, — я с улыбкой оглядела мужа. — Вы выглядите так, словно готовы взять на абордаж французский фрегат.

Граф Воронцов тихо, раскатисто рассмеялся, обнимая меня за плечи.

— Оставим абордажи доблестному адмиралу Нельсону, Аннушка. Наша война сейчас — это война за жизнь. И, кажется, мы в ней побеждаем. Посмотрите на нашего мальчика.

Я проследила за его взглядом.

На баке, среди свернутых канатов и суровых, загорелых британских матросов, носился Шарль. От бледного, кашляющего ребенка, который пугал меня в Мейфэре свистящим дыханием, не осталось и следа. Свежий морской воздух, пропитанный йодом и солью, сотворил настоящее чудо. Легкие мальчика очистились. Сейчас он, одетый в крошечную матросскую куртку, увлеченно пытался завязать сложный морской узел под одобрительное кряхтение старого боцмана. Рядом, как незыблемая смоленская скала, возвышался Архип, бдительно следящий, чтобы ребенка не смыло за борт случайной волной.

— Морской воздух лечит всё, — прошептала я, чувствуя, как сжимавшее мое сердце ледяное кольцо страха окончательно тает. — Он снова стал обычным, счастливым ребенком.

— Британский флот — превосходное лекарство от многих бед, — философски заметил Василий Петрович, глядя на высокие мачты. — Пока над нами развевается этот флаг, мы в абсолютной безопасности. Французский флот после Тулона не рискнет напасть на конвой снабжения самого Нельсона.

Мой внутренний историк встрепенулся при упоминании этого имени. Весна 1797 года. Нельсон только что блестяще проявил себя в битве при мысе Сент-Винсент и получил контр-адмирала. Он еще с двумя руками и правым глазом, но его слава уже гремит по всей Европе. Было что-то невероятно сюрреалистичное в том, что наша маленькая семья, хранящая главную тайну рухнувшей французской монархии, сейчас плывет под защитой пушек человека, который станет главным морским кошмаром Наполеона Бонапарта.

— Говорят, ситуация в Неаполе накаляется? — спросила я, переводя разговор на наше будущее.

Граф нахмурился, и его дипломатический ум мгновенно включился в работу.

— Бонапарт заставил Папу Римского подписать унизительный мир. Французы подошли к самым границам неаполитанских владений. Король Фердинанд и королева Каролина мечутся в панике. Британский флот — их единственная надежда.

— Значит, мы возвращаемся в пороховую бочку, — констатировала я, плотнее запахивая плащ.

— Мы возвращаемся домой, Анна, — мягко поправил меня муж, и в его голосе прозвучала та самая уверенность, за которую я так его любила. — Там наша вилла и солнце. Куракин дал мне год отпуска, и я намерен провести этот год не как политик, а как частный человек. Пусть неаполитанский двор плетет интриги, пусть Бонапарт делит Италию. У нас с вами есть британские паспорта, переведенные в Лондон капиталы и статус неприкосновенности. Если Везувий европейской политики взорвется, мы просто сядем на английский корабль и вернемся на наш туманный остров.

Я прижалась к его плечу, глядя, как нос «Центавра» разрезает синие волны.

Где-то далеко впереди, за линией горизонта, нас ждала Италия. Я скучала по ее краскам, по вкусу лимонов, по нашей светлой вилле и по разговорам с Бьянкой, которые, должно быть, уже считали дни до нашего прибытия.

С палубы донесся звонкий, счастливый смех Шарля — мальчишка наконец-то сумел завязать морской узел, и боцман в шутку отдал ему честь.

Мы плыли навстречу солнцу. И пусть дипломатические бури и грохот наполеоновских пушек сотрясали континент, здесь, на палубе британского корабля, мы были просто семьей, возвращающейся домой.

глава двадцать восьмая

Глава 28: Возвращение в рай и багровые тени

Неаполь встретил нас ослепительным, почти бесстыдным буйством красок и запахов. После чопорного, затянутого серым смогом Лондона казалось, что мы сошли с корабля прямо на ожившее полотно Каналетто. Воздух был густым, медово-сладким от цветущих цитрусовых, а Везувий лениво курился на фоне пронзительно-синего неба.

Когда наша кавалькада, наконец, въехала в распахнутые кованые ворота нашей старой виллы, на широкой мраморной террасе нас уже ждали.

— Мадонна Санта! Анна! — раздался звонкий, полный неподдельного счастья крик.

Бьянка, отбросив всякий этикет, сбежала по ступеням нам навстречу. Юная баронесса расцвела так, как может расцвести только женщина, живущая в абсолютной любви и гармонии под южным солнцем. Она бросилась мне на шею, крепко расцеловав в обе щеки, затем с почтением, но не менее тепло поклонилась Василию Петровичу.

За ее спиной, с элегантной небрежностью опираясь на трость, стоял маркиз Бомпорто. Любовник Бьянки был воплощением итальянского аристократического лоска: безупречный темно-оливковый камзол, чувственные губы и теплый, чуть ленивый взгляд. Он с достоинством поклонился нам, как радушный хозяин, встречающий дорогих гостей.

Мой внутренний человек из двадцать первого века лишь мысленно улыбнулся, наблюдая за этой совершенно невероятной, но идеально работающей семейной конструкцией.

Из кареты вслед за нами вышел Жозеф, поддерживая под руку Анабель. Бьянка, законная жена Жозефа, радостно бросилась к нему, расцеловала как любимого брата, а затем так же тепло поприветствовала его возлюбленную. Никакой ревности, никаких косых взглядов. В этом доме царил прагматичный, искренний союз людей, которых когда-то связала тайна и спас граф Воронцов.

— Жозеф! Вы побледнели в этих английских туманах! — щебетала Бьянка, ведя нас в прохладную гостиную, где уже был накрыт стол с легким итальянским вином, фруктами и сырами. — А это кто тут у нас прячется?

Она присела на корточки перед Шарлем, который, крепко держа меня за руку, с любопытством оглядывал мраморные статуи.

— Шарль! — поправилась она с заговорщицкой улыбкой. — Как ты вырос! Помнишь меня? А я приготовила для тебя сюрприз. Там, в саду, у Паоло есть красивый пони.

Глаза мальчика, еще недавно тусклые от лондонской сырости, мгновенно вспыхнули ярким, мальчишеским восторгом. Архип тут же вызвался сопроводить ребенка в сад, и звонкий смех Шарля эхом разнесся по анфиладе.

Мы пили ледяное «Лакрима Кристи» и слушали щебетание Бьянки. Маркиз Бомпорто, сидевший рядом с ней, то и дело бросал на нее взгляды, полные обожания.

— Мы бесконечно счастливы вашему возвращению, граф, — произнес маркиз, поднимая бокал. — Признаться, без вас дипломатический корпус Неаполя стал до невыносимости скучен. Англичане слишком надменны, а французы... о французах нынче говорят либо шепотом, либо с проклятиями.

— Вот о французах, маркиз, я бы и хотел послушать поподробнее, — Василий Петрович отставил бокал, и его лицо мгновенно утратило расслабленное выражение отпускника. — Завтра мы даем обед, но сегодня вечером я должен нанести