Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

— «...Все мое движимое и недвижимое имущество, капиталы, размещенные в банках Лондона, Женевы и Неаполя, акции торговых компаний и права собственности, я завещаю моей любимой супруге, графине Анне Воронцовой, в полное и единоличное распоряжение», — эхом разнеслось по комнате.

Я сидела в кресле, сжав подлокотники так, что побелели пальцы. Суммы были колоссальными. Это было состояние, делавшее меня одной из богатейших женщин Европы. Но эти цифры казались мне сейчас золой. Я бы отдала всё это золото до последней монеты за один час разговора с ним на террасе.

— «...Исключением является дом в Неаполе по адресу Via San Biagio dei Librai 15— продолжил нотариус, и в гостиной повисла абсолютная тишина. — Сие владение я завещаю моему сыну-Архипу Васильевичу Воронцову.Пусть он будет собственником его.Так же завещаю Архипу Васильевичу Воронцову,моему сыну- сто тысяч ливров золотом,чтобы ни он ни его семья не имели нужды.....

Нотариус сделал паузу. Мало кто в этом зале знал истинную причину такого невероятного для екатерининского вельможи шага. Но я знала.

Архип не был просто камердинером. В его могучих жилах текла кровь Воронцовых. Он был сыном крепостной крестьянки, грехом молодости старого графа. Василий Петрович никогда не признавал его официально, связанный жестокими законами сословной чести, но всю жизнь держал при себе, сделав своей самой надежной, несокрушимой тенью. Архип знал, кто его отец, и служил ему с собачьей, абсолютной преданностью.

Сейчас, перед лицом вечности, старый аристократ сбрасывал маски и отдавал сыну свой последний, самый главный долг.

В комнате раздался странный, сдавленный хрип. Архип, стоявший у дверей, рухнул на колени прямо на мраморный пол. Его огромное тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Он прижал большие,крестьянские ладони к лицу и только глухо, отчаянно повторял: — Батюшка... батюшка мой...

Это был плач сына по отцу, которого он наконец-то обрел в полной мере лишь после его смерти.

— «...А также, — нотариус прокашлялся, перевернув страницу, — моему родному племяннику, барону Жозефу, сыну моей безвременно почившей сестры Марии, завещано пятьдесят тысяч ливров золотом в качестве признания его сыновней преданности и обеспечения будущего его и его супруги и их детей».

Жозеф закрыл лицо руками. Незаконнорожденный сын сестры графа, которого Василий Петрович когда-то вытащил из нищеты и позора, дал ему образование, титул барона и путевку в жизнь, теперь получал абсолютную финансовую независимость. Граф Воронцов позаботился о своей крови. О своей настоящей семье, которую он собирал по крупицам вопреки всем законам высшего света.

Нотариус закончил чтение и свернул бумаги. — Есть ли вопросы у присутствующих?

Я медленно поднялась. Мои ноги казались ватными, но голос зазвучал твердо. Я обвела взглядом заплаканного Жозефа, стоящего на коленях Архипа и жмущуюся к стене испуганную прислугу. Они ждали, что теперь их мир рухнет.

— Господа, — я сглотнула подступивший к горлу ком. — Воля моего мужа будет исполнена в точности до последней буквы. Жозеф, деньги будут переведены немедленно. Архип... — я посмотрела на нашего великана, и мой голос смягчился. — Документы на дом мы оформим завтра. Ты теперь хозяин, Архип Васильевич. Как он и хотел.

Затем я повернулась к слугам.

— Вы все остаетесь со мной. Я удваиваю ваше жалованье. Мой дом — ваш дом. Граф Воронцов создал эту семью, и я клянусь памятью своего мужа, что не позволю ей распасться. Мы будем держаться вместе.

Когда все, тихо переговариваясь и вытирая слезы, покинули гостиную, я осталась одна.

Я подошла к окну. Солнце медленно садилось за море, окрашивая небо в те же пронзительные, багровые тона, что были в день нашей последней беседы на террасе. Боль никуда не ушла, она просто свернулась внутри тугим, горячим узлом, с которым мне теперь предстояло научиться жить.

— Вы всё предусмотрели, Василий Петрович, — прошептала я, прижимаясь лбом к холодному стеклу. По моим щекам наконец-то покатились злые, горькие и освобождающие слезы. — Вы отдали долги сыну. Вы обеспечили племянника. Вы оставили мне деньги и этих верных людей. Вы создали мне крепость, мой старый, мудрый гвардеец.

Я закрыла глаза, чувствуя его незримое присутствие за своим плечом. Впервые за эти страшные дни я почувствовала в себе силы. Я больше не была просто «женой посла» или потерянной во времени попаданкой.

Я была вдовой графа Воронцова. Главой этого странного, невероятного клана. И я была готова защищать его наследие до последнего вздоха.

глава тридцать вторая

Глава 32: Черный сургуч и дипломатия вдовы

На третий день после похорон неаполитанская жара сменилась тяжелой, грозовой духотой. Воздух над заливом казался неподвижным, словно сама природа замерла в трауре.

Я вошла в кабинет Василия Петровича. Слуги, повинуясь моему строгому приказу, ничего здесь не трогали. На столе лежали его любимые перья, стояла серебряная песочница и массивная чернильница. В воздухе все еще витал едва уловимый, родной запах его табака и сандала.

Мое горло снова сдавил болезненный спазм, но я заставила себя сделать глубокий вдох. Я подошла к тяжелому дубовому креслу, обтянутому зеленой кожей, и медленно опустилась в него.

Слезы закончились. Пришло время защищать то, что он мне оставил.

Мой муж был не просто богатым вельможей — он был узлом огромной дипломатической и финансовой паутины, раскинутой от Лондона до Петербурга. Если этот узел сейчас ослабнет, если европейские хищники решат, что вдова Воронцова — легкая добыча, нас разорвут на части. Я должна была показать им всем, что рука, перехватившая поводья, не дрожит.

Я придвинула к себе стопку плотной, дорогой бумаги с водяными знаками, очистила перо и обмакнула его в чернила.

Первые письма были самыми тяжелыми — семье.

Я писала сестере графа, Екатерине Строгановой, и Амалии. Мое перо скользило по бумаге, выводя слова, полные искренней, разрывающей сердце скорби. Я писала им как преданная дочь и любящая сестра. Я рассказывала о тихой, безболезненной кончине графа, о его последних мирных днях под итальянским солнцем. Но уже в этих личных посланиях мой внутренний стратег аккуратно расставлял необходимые акценты. Я просила тетушку понять, что мое здоровье, подорванное этим страшным ударом, не вынесет долгого пути в Россию. Я писала, что останусь в Европе, чтобы молиться у его могилы и воспитывать нашего маленького сына, который стал для меня единственным утешением. Это была подготовка почвы.

Затем настала очередь финансов и союзников.

Я взяла новый лист и вывела: «Его Сиятельству, графу Любомирскому».

Польский магнат был одним из ключевых деловых партнеров Василия Петровича и его кузеном. Я писала ему сухим, безупречно