Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

бояться, — твердо и успокаивающе произнес мой муж, целуя меня в макушку. — Я спокоен, Анна. Абсолютно спокоен, потому что знаю: вы справитесь. Вы убережете Шарля. Вы сохраните наши капиталы. У вас есть Жозеф, есть Архип, но главное — у вас есть ваш невероятный ум, который видит сквозь время. Моя миссия выполнена. Я спас принца, я обманул Куракина, но моя главная победа — это вы, Аннушка. Моя любовь. Моя единственная награда за долгую и грешную жизнь.

Я подняла голову, и наши губы встретились. Это был долгий, бесконечно нежный и какой-то прощальный поцелуй. Мы стояли обнявшись на краю террасы, глядя, как огромное красное солнце медленно, торжественно опускается в темнеющие воды залива, унося с собой еще один наш счастливый день.

Утро ворвалось в спальню ярким, беззастенчивым солнечным лучом и радостным щебетанием птиц в лимонном саду.

Я сладко потянулась на прохладных шелковых простынях. Воздух был свежим и легким. Я повернулась на бок, чтобы обнять мужа, но моя рука наткнулась на пустоту.

Василий Петрович лежал на спине. Глаза его были закрыты, а на губах застыла едва уловимая, умиротворенная полуулыбка, словно он видел какой-то очень хороший, светлый сон. Его седые волосы разметались по подушке.

— Василий Петрович? — сонно позвала я, приподнимаясь на локте. — Пора вставать. Шарль уже, наверное, свел Архипа с ума своими вопросами...

Он не ответил. Не дрогнули ресницы, не приподнялась широкая грудь.

Я замерла. Внутри меня словно оборвалась какая-то невидимая, туго натянутая струна.

Медленно, дрожащей рукой я потянулась к нему. Мои пальцы коснулись его плеча, затем скользнули к щеке.

Он был ледяным.

Этот страшный, окончательный холод смерти, который невозможно спутать ни с чем на свете.

— Нет... — выдохнула я, и этот звук показался мне чужим. — Нет, нет, нет... Василий!

Я бросилась к нему, схватила его за плечи, пытаясь растормошить, прижалась ухом к его груди, надеясь услышать хоть слабый, хоть самый тихий удар того сердца, которое еще вчера билось рядом с моим на террасе.

Тишина.

Мой внутренний кризис-менеджер, мой расчетливый аналитик из двадцать первого века — все они исчезли, стертые в порошок первобытным, всепоглощающим животным горем. Я была просто женщиной, у которой только что вырвали душу.

Он ушел. Мой старый гвардеец, мой гениальный дипломат, моя каменная стена. Ушел так же тихо и достойно, как жил — во сне, без мучений, без агонии, оставив мне на прощание вчерашний закат и слова абсолютной любви.

Я рухнула на его остывающую грудь и закричала. Это был крик, в котором растворились все мои знания истории, все мои планы и вся моя сила. Крик раненой птицы, потерявшей свое гнездо.

На мой крик в спальню ворвались перепуганная Настасья, а за ней Архип. Наш суровый смоленский великан остановился на пороге, побелел как полотно и медленно, тяжело опустился на колени прямо на мраморный пол, стянув с головы привычный парик.

Я не помню, как прошел этот день. Всё было как в густом, вязком тумане. Приезжали какие-то врачи, что-то говорили Жозефу о "внезапной остановке сердца", о "последствиях лондонской простуды", о "счастливой, безболезненной кончине".

Бьянка увела заплаканного Шарля на свою половину. Мальчик, уже слишком много раз терявший близких, тихо всхлипывал, понимая, что его высокий, строгий защитник с серебряной тростью больше никогда не войдет в библиотеку.

Вечером, когда все формальности были улажены и тело графа обрядили в его лучший, строгий сюртук, я осталась в спальне одна.

Я села в кресло у его кровати. Слезы больше не шли. Внутри образовалась звенящая, холодная пустота. Я смотрела на его спокойное, величественное даже в смерти лицо.

Он был прав. Вчера на террасе он прощался со мной. Он передал мне свое наследие. Он оставил мне спасенного короля Франции, колоссальные капиталы и ответственность за всех этих людей, которые теперь зависели только от меня.

Гигантский дуб, укрывавший нас своей кроной, рухнул. Теперь мне предстояло стать им.

Я медленно поднялась, подошла к кровати и в последний раз поцеловала его ледяной, высокий лоб.

— Я справлюсь, мой граф, — прошептала я в звенящей тишине комнаты, и мой голос, сорванный от слез, вновь обрел стальную, воронцовскую твердость. — Я уберегу их всех. Я клянусь вам. Спите спокойно.

глава тридцать первая

Глава 31: Прощание с графом и последнее слово

Похороны графа Воронцова стали событием, о котором в Неаполе говорили еще долгие недели. Неаполитанская аристократия, кардинал Руффо, иностранные дипломаты — все пришли отдать дань уважения человеку, который умел дружить, интриговать и внушать трепет.

Но для меня вся эта пышная толпа слилась в одно безликое, жужжащее пятно.

Я стояла у открытой могилы, и мне казалось, что вместе с этим тяжелым гробом из красного дерева в неаполитанскую землю опускают меня саму. Мое сердце, мой мозг, моя способность дышать — всё осталось там, на остывшей груди Василия Петровича. Платье из тяжелого крепа, которое за ночь сшила Анабель, давило на плечи свинцовым грузом, но этот груз был ничтожен по сравнению с той черной, зияющей дырой, что образовалась у меня внутри. Я кусала губы в кровь под плотной вуалью, только чтобы не закричать, не броситься на эту свежую землю, забыв обо всех приличиях.

Рядом со мной стоял Жозеф. Он крепко, до побеления костяшек, сжимал мой локоть, и я чувствовала, как его самого бьет крупная дрожь. Сзади возвышался Архип. Наш суровый великан словно окаменел. Он смотрел в могилу немигающим взглядом, и по его изрезанному морщинами лицу текли слезы, которых он даже не пытался скрывать.

Священник монотонно читал латынь, ладан душил, а я думала лишь об одном: как мне просыпаться завтра? Как пить утренний кофе, не слыша стука его трости? Как жить в этом огромном, жестоком мире без моего старого гвардейца, без его всепонимающей улыбки и стального спокойствия?

Когда всё закончилось, я позволила себе лишь один судорожный вздох. Я выпрямила спину. Я была графиней Воронцовой. Его женой. Я должна была держать лицо, потому что именно этому он учил меня все эти годы.

На следующий день в гостиной нашей виллы собрались все те, кто составлял наш ближний круг. В комнате пахло старой бумагой, сургучом и удушливым запахом лилий. Присутствовал нотариус — сухой, педантичный итальянец.

Завещание было составлено еще в Лондоне, но граф предусмотрительно дополнил его здесь, в Неаполе. Когда нотариус начал монотонно зачитывать строки, голос Василия Петровича словно ожил в моей памяти, и у меня снова защемило