Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

Маркиз поморщился, словно от зубной боли. — О да. Его Эминенция при дворе. И, смею заметить, он мрачнее тучи.

Палаццо кардинала Фабрицио Руффо встретило нас гулкими тенями и запахом старого воска. В отличие от светских гостиных Неаполя, здесь не было слышно ни смеха, ни музыки.

Кардинал принял нас в своей обширной библиотеке. За те годы, что мы не виделись, он почти не изменился. Та же жесткая, аскетичная фигура, облаченная в алый шелк, то же хищное, волевое лицо кондотьера и пронзительные, темные глаза, в которых по-прежнему горел тот самый пугающий, фанатичный огонь.

— Граф Воронцов. Графиня, — кардинал шагнул нам навстречу, и в его голосе прозвучало искреннее уважение. Он знал цену моему мужу. — Воздух Альбиона явно не пошел вам на пользу, друг мой. Вы выглядите уставшим.

— Возраст и лондонский туман, Ваше Преосвященство, — Василий Петрович слегка поклонился, принимая игру в «умирающего дипломата». — Я прибыл сюда как частное лицо, искать спасения у неаполитанского солнца. И, надеюсь, у своих старых друзей.

— Боюсь, солнце — это единственное, что еще осталось безопасного в Италии, — Руффо указал нам на тяжелые дубовые кресла. Он сам сел напротив, и его лицо потемнело.

— Вы сгущаете краски, Эминенция? — мягко спросила я. — У Неаполя есть флот и поддержка британской короны. Эскадра адмирала Нельсона...

— Нельсон на море, мадам! А этот дьявол Бонапарт — на суше! — резко перебил меня кардинал, ударив ладонью по подлокотнику. Его голос заполнил библиотеку. — Вы слышали, что произошло в феврале? Этот корсиканец заставил Святого Отца подписать Толентинский мир! Папа Римский унижен! Он отдал французам Авиньон, Болонью, Феррару... Он выплатил тридцать миллионов франков контрибуции и отдал сотни произведений искусства! Сердце католического мира растоптано солдатскими сапогами!

В комнате повисла тяжелая тишина. Я посмотрела на Василия Петровича. Кардинал кипел от ярости, и это была не дипломатическая досада. Это была ярость крестоносца.

— Мария Каролина в панике, — продолжал Руффо, презрительно скривив губы. — Король Фердинанд думает лишь об охоте, а Актон надеется спрятаться за юбками британской дипломатии. Они слепцы! Бонапарт не остановится. Как только он закончит с австрийцами на севере, он повернет свои легионы на Неаполь. Республика придет сюда, и она принесет с собой гильотину для наших королей и осквернение для наших алтарей.

— И что вы предлагаете, Ваше Преосвященство? — голос графа Воронцова был тих и ледяно спокоен. — Ждать, как овцы на заклании?

Глаза кардинала вспыхнули. В этот момент он казался не священнослужителем, а средневековым полководцем.

— Я предлагаю то, о чем говорил вам еще несколько лет назад, граф. Кровь за кровь. Веру против безбожия. Если королевская армия дрогнет, а она дрогнет, потому что ею командуют напуганные павлины... я подниму Калабрию. Я пойду к крестьянам. Я вложу им в руки кресты и мушкеты. Если французы принесут сюда свою революцию, мы утопим ее в их же крови. Здесь они получат вторую Вандею!

Я знала, что Руффо сдержит свое слово. Всего через пару лет этот человек в кардинальском пурпуре действительно соберет армию озлобленных крестьян, бандитов и фанатиков, и устроит в Неаполе такую кровавую бойню, от которой содрогнется вся Европа.

Василий Петрович выдержал пламенный взгляд кардинала и медленно кивнул.

— Вы играете с огнем, Ваше Преосвященство, — тихо произнес мой муж. — Я видел пугачевский бунт в России. Крестьянская ярость слепа. Когда вы спустите этого зверя с цепи, он может сожрать не только французов, но и тех, кто открыл клетку.

— Если этот зверь спасет Италию от чумы якобинцев, я готов рискнуть, — холодно отрезал Руффо.

Мы покинули палаццо кардинала в глубокой задумчивости. Ночная прохлада не принесла облегчения.

— Идиллия закончилась, Анна, — сказал Василий Петрович, когда карета тронулась по темным улицам Неаполя. — Бьянка и Жозеф могут наслаждаться своим итальянским счастьем, но часы уже тикают.

— У нас есть год, Василий Петрович, — я сжала его руку. — У нас есть британские паспорта, статус и деньги. И если кардинал Руффо решит утопить Неаполь в крови, мы будем наблюдать за этим с палубы корабля адмирала Нельсона.

Граф усмехнулся в темноте, целуя мою ладонь.

— Именно так, графиня. Отпуск начался. Но, видит Бог, нам придется провести его с заряженными пистолетами под подушкой.

глава двадцать девятая

Глава29 : Неаполитанский зной и соленое счастье

Лето тысяча семьсот девяносто седьмого года спустился на Кампанию густым, плавящим зноем. Тирренское море превратилось в теплое парное молоко цвета пронзительной бирюзы, а стрекот цикад в раскаленном воздухе стоял такой, что порой закладывало уши.

Политика, кардинал Руффо, Бонапарт и британские эскадры — всё это словно расплавилось под безжалостным южным солнцем, отступив куда-то далеко за горизонт. Наша маленькая, странная, но невероятно дружная семья наслаждалась своим собственным, отвоеванным у истории раем.

Мы нашли уединенную, скрытую скалами бухту неподалеку от нашей виллы. Архип с раннего утра устанавливал там широкий парусиновый тент, расставлял складные кресла и привозил корзины с ледяным лимонадом и фруктами.

Вода кипела от смеха и брызг.

Я, отбросив все мыслимые и немыслимые правила приличия восемнадцатого века, плескалась в море вместе с остальными. На мне была лишь тонкая льняная сорочка, которая в воде становилась совершенно невесомой. Рядом со мной, звонко хохоча и поднимая тучи соленых брызг, дурачились Бьянка и Анабель. Итальянская баронесса и возлюбленная Жозефа, словно две сестры, устроили настоящую водную баталию, пытаясь потопить друг друга.

А чуть поодаль, бесстрашно ныряя за гладкими белыми камушками, плавал Шарль. Наследник французского престола, чья кожа теперь покрылась ровным золотистым загаром, визжал от восторга, когда очередная теплая волна накрывала его с головой. От бледного, запуганного узника Тюильри не осталось и следа. Он был просто счастливым мальчишкой, у которого было море, солнце и люди, которые его обожали.

Я перевела дух, откинула назад мокрые, потяжелевшие волосы и посмотрела на берег.

Там, в спасительной тени парусинового тента, сидел Василий Петрович. Он был одет по-летнему легко: в просторную белоснежную рубашку с расстегнутым воротом и светлые бриджи, но даже в этом неформальном виде сохранял свою неизменную, врожденную стать. Граф не читал газет и не писал депеш. Он просто сидел, опершись подбородком на сложенные на набалдашнике трости руки, и смотрел на нас.

Его взгляд был прикован ко мне, но в уголках его глаз, в складке упрямых губ я уловила странную, затаенную