Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

Вода внезапно показалась мне слишком шумной. Я решительно развернулась и побрела к берегу, оставляя Бьянку и Анабель на растерзание морским волнам.

Я вышла из воды. Тонкий, насквозь промокший лен сорочки мгновенно облепил мое тело, превратившись во вторую кожу. Ткань стала абсолютно прозрачной, не скрывая ни изгибов бедер, ни тяжело вздымающейся от дыхания груди, сквозь которую дерзко проступали потемневшие соски. Восемнадцатый век упал бы в обморок от такого бесстыдства, но здесь, на нашем частном пляже, перед глазами моего собственного мужа, мне было абсолютно плевать на этикет.

С меня ручьями стекала вода, оставляя темные следы на раскаленном белом песке. Я подошла к тенту и, не заботясь о манерах, грациозно опустилась прямо на горячий песок у ног графа, обхватив руками свои колени.

Василий Петрович не отвел взгляда. В его серых глазах вспыхнул темный, обжигающий огонь желания, который я так хорошо знала и который неизменно заставлял мое сердце биться чаще.

Но та самая тень, которую я заметила из воды, никуда не исчезла.

Я положила подбородок ему на колено и, глядя снизу вверх в его умные, бесконечно родные глаза, негромко произнесла:

— Дорогой, ты печален сегодня.

Мой голос потонул в шуме прибоя и далеком визге Шарля, но граф услышал.

Он медленно убрал руки с трости. Его большая, теплая ладонь опустилась на мое плечо, скользнула по мокрой, прилипшей к ключице ткани сорочки, а затем его сухие, чуть шершавые пальцы бережно и нежно коснулись моей мокрой щеки, убирая за ухо соленую прядь волос.

Он гладил мою скулу, вглядываясь в мои глаза так, словно хотел впечатать этот момент в свою память навечно.

— Ты не знаешь, как я невероятно счастлив с тобой, — произнес он. Его глубокий, бархатистый голос слегка дрогнул.

— Тогда откуда эта грусть в твоих глазах? — я повернулась, прижимаясь губами к его теплой ладони. Соленая вода смешалась с терпким запахом его кожи.

Василий Петрович тяжело вздохнул и перевел взгляд на сверкающее море, на резвящихся женщин и ныряющего мальчика.

— Оттого, Аннушка, что я слишком долго прожил на этом свете, — тихо ответил старый дипломат, и его пальцы снова заскользили по моей щеке, спускаясь к обнаженной шее. — Я смотрю на тебя... такую красивую, такую живую, такую немыслимо бесстыдную и прекрасную. Смотрю на этого спасенного мальчика. Смотрю на наш маленький, идеальный мир. И моя печаль... это печаль скупца, Анна.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах читалась вся бездонная глубина его любви и его тревоги.

— Я до дрожи боюсь потерять всё это, — признался граф, склоняясь ко мне. — Я счастлив так, как никогда не смел даже мечтать в своей холодной, государственной жизни. Но я слышу, как тикают часы. Я знаю, что там, за Альпами, уже пишутся новые, кровавые законы для всей Европы. И я грущу лишь потому, что не могу остановить время прямо сейчас. Не могу приказать этому солнцу никогда не садиться, а этой войне — никогда не приходить на наш порог.

Я приподнялась с песка, потянулась к нему и накрыла его губы долгим, соленым от морской воды поцелуем.

— Не думай о часах, Василий Петрович, — прошептала я ему прямо в губы, чувствуя, как его сильные руки ложатся мне на талию, притягивая ближе, несмотря на мою мокрую одежду. — Бонапарт далеко, а я — здесь. У нас есть это море, это солнце и сегодняшний день. И никто не посмеет у нас его отнять.

Граф Воронцов закрыл глаза, судорожно выдохнул и зарылся лицом в мои влажные волосы. И в этот момент, под палящим неаполитанским солнцем, под шум волн и детского смеха, я поняла, что эта хрупкая, мимолетная секунда абсолютного покоя стоила всех пережитых нами революций и побегов.

глава тридцатая

Глава30: Багровый закат и остановившееся время

Вечер спустился на Неаполитанский залив неслышно, укрыв раскаленный за день город мягким, бархатным покрывалом. Воздух на террасе нашей виллы пах остывающей хвоей, морем и едва уловимым, горьковатым ароматом табака, который курил Василий Петрович.

Мы сидели рядом в глубоких плетеных креслах. Шарль уже спал, утомленный долгим купанием, а на вилле воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только на юге перед самым заходом солнца.

Небо над Везувием окрасилось в невероятные, пронзительные цвета: от нежно-персикового до густого, кроваво-багрового, словно предвещая те бури, что уже собирались над Европой.

Граф отставил бокал с вином на низкий столик и медленно накрыл мою ладонь своей большой, сухой и поразительно спокойной рукой.

— Знаете, Аннушка, — его глубокий голос звучал непривычно тихо и задумчиво, сливаясь с далеким шумом прибоя. — Я всю жизнь играл в шахматы с историей. Я свергал императоров, подписывал трактаты, двигал армии и скупал чужие секреты. Я думал, что знаю о людях и о мире всё. Я был старым, циничным механизмом, созданным лишь для служения государству. А потом появились вы.

Он чуть повернул голову, и в отблесках заката я увидела в его серых глазах такую бездонную, абсолютную нежность, от которой у меня перехватило дыхание.

— Вы ворвались в мою жизнь, перевернули ее с ног на голову и подарили мне то, чего я никогда не заслуживал, — продолжил Василий Петрович, поглаживая мои пальцы. — Вы подарили мне настоящую жизнь. Без фальши. Без придворного яда.

— Мы спасали друг друга, Василий Петрович, — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются непрошеные слезы. — Без вас я бы давно сгинула в этом сумасшедшем веке.

— Нет, моя милая, — он покачал головой и слабо улыбнулся. — Вы бы выжили. Вы — из стали и света. Вы самая верная, самая умная и самая чуткая женщина, которую только могла создать природа. Я смотрю на вас и поражаюсь вашей силе.

Он тяжело вздохнул и перевел взгляд на багровеющий горизонт.

— Этот закат... он красив, но он пахнет пожаром, Анна. Наш прекрасный, старый мир догорает. Я знаю, что впереди Европу ждет кровь. Много крови. Бонапарт не остановится, пока не пожрет всё вокруг, а монархи не успокоятся, пока не попытаются задушить его революцию. Это будет мясорубка, перемалывающая государства и судьбы.

Граф придвинулся ближе и обнял меня за плечи, притягивая к себе. Я положила голову ему на грудь, слушая ровный, размеренный стук его сердца.

— Я так боюсь этого будущего, — призналась я, закрывая глаза.

— Вам не нужно