Невидимка для босса - Ольга Граф

Он чуть замер, как человек, который услышал своё имя без отчества и понял, что назад уже не отмотать.

— Отлично, — сказала я. — Теперь у нас впереди ночь.

Его взгляд мгновенно стал острым.

— В разных спальнях, — уточнил он.

— Конечно, — я кивнула. — Я же не сказала, что ночь будет удобной.

Он молчал. Но ладонь на моей талии не убрал.

Я посмотрела на него, и впервые за долгое время мне захотелось не укусить словами, а проверить, насколько он правда умеет быть живым.

— Ты понимаешь, что ты привёз меня в своё тайное место, — сказала я тихо. — И теперь мне не получится сделать вид, что это просто работа.

Он наклонился ближе.

— И ты понимаешь, — ответил он так же тихо, — что я не привожу сюда людей просто так.

У меня внутри поднялась волна — тёплая, опасная, такая, от которой хочется либо смеяться, либо молчать.

Я выбрала привычное:

— Тогда не удивляйся, если я ночью буду плохо спать, — сказала я. — У меня аллергия на… слишком личное.

Он наконец убрал ладонь. Медленно.

— Привыкай, — сказал он.

— Не дождёшься, — ответила я.

Но когда он повернулся и пошёл показывать спальни, я вдруг поймала себя на мысли: я уже привыкаю.

И это было страшнее любой статьи.

Потому что впереди первая ночь в доме Вяземского. В его тишине. В его правилах.

И на разных кроватях — да.

Только вот воздух между нами уже давно не на расстоянии.

Глава 11. Утро начинается с Вяземского

Ночь в доме Вяземского была слишком… сложной. Просто отвратительно неприлично сложной.

Как место, где тебе не мешают, но и не дают забыть: ты здесь не хозяйка. Просто человек, которому временно разрешили дышать этим воздухом. Гостиная с высокими окнами, кухня, где даже холодильник гудел как-то интеллигентно, и спальня на втором этаже, в которой я ворочалась уже третий час.

Я лежала и слушала тишину. Не потому что боялась — просто мозг решил, что раз у нас теперь задание под прикрытием, то надо хотя бы держать ухо востро. Где-то за стеной спал он. Вяземский. Человек, который утром будет смотреть на меня с той же деловой холодностью, с какой подписывает отчёты. А я буду смотреть на него и думать: интересно, он вообще выключает голову или спит с открытыми глазами? И главное — когда между нами всё пошло не по плану.

Слово «ты» я гоняла в голове, как жвачку. Оно липло к языку, не хотело становиться привычным. «Ты» — это для близких. Для тех, кто видел тебя без брони. А Вяземский видел меня только в игре. Или я себя так утешала?

Потрясающе, Марта. Ты умеешь просчитывать чужие ходы на три шага вперёд, но одно слово — и ты внезапно человек. Уязвимый. Рефлексирующий. Почти живой.

Я перевернулась на другой бок. За окном шумел город, где-то вдалеке проехала машина. Тишина в этом доме была не мёртвой, а тягучей, как мёд. Она обволакивала, но не успокаивала. Я думала о завтрашнем интервью, о журналисте, которого мы должны были убедить в своей идеальной истории, и о том, что между нами с Вяземским эта история перестала быть просто легендой.

Уснула я резко — не от спокойствия, от усталости. Как выключают свет.

Утро пахло кофе и дисциплиной.

Спускаясь по лестнице, я уже слышала этот запах — крепкий, горьковатый, мужской. На кухне Вяземский был собран до скрежета зубов: рубашка идеально выглажена, часы на месте, телефон лежит под правильным углом, спина ровная, как струна. Не мужчина — режим. Если бы у него спросили «как дела?», он бы ответил «выполняется».

Я остановилась в дверях, прислонилась плечом к косяку и позволила себе маленькую паузу. Чтобы он посмотрел. Чтобы заметил.

— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь.

Голос ровный.

— Это вы так тренируете «мы нормальная пара»? — спросила я. — Начали с базового пакета? «Доброе утро», кофе, и никаких резких движений?

— Выспалась? — проигнорировал он подкол.

— Как человек, которого ждёт камера и проверка на враньё, — ответила я. — То есть прекрасно. Почти.

Он сделал глоток кофе и посмотрел на меня внимательнее нормы. Взгляд задержался на моём лице чуть дольше, чем требовала вежливость. Я почувствовала это кожей — как лёгкое дуновение ветра перед грозой.

— Через два часа будут, — сказал он.

— Люди, которые улыбаются, пока проверяют, что ты врёшь достаточно убедительно? — уточнила я.

— Люди, которые делают свою работу.

— И мы тоже, — сказала я. — Поэтому давай без сюрпризов.

Он молча кивнул — так, будто принял условие. Но в его глазах мелькнуло что-то, что я не успела расшифровать. То ли насмешка, то ли одобрение.

Я налила себе кофе и села за стол напротив него. Между нами была столешница, две чашки и напряжение, которое можно было резать ножом.

— Ты завтракать будешь? — спросил он.

— А ты предлагаешь?

— Я могу сделать яичницу.

Я подняла бровь.

— Вяземский, ты умеешь готовить?

— Я умею всё, — ответил он с той уверенностью, от которой хотелось то ли аплодировать, то ли закатывать глаза.

— Скромность — не твоё.

— А ты ещё не поняла?

Он встал, достал сковороду, яйца. Я смотрела, как он это делает — спокойно, уверенно, без лишних движений. Даже яичница в его исполнении выглядела как стратегическая операция.

— Ты всегда такой? — спросила я.

— Какой?

— Собранный. Даже когда делаешь яичницу.

— А ты всегда задаёшь столько вопросов?

— Только когда мне интересно.

Он повернулся ко мне. В руках — сковорода, на плите уже шипело масло.

— И тебе интересно?

— Пока да.

— Тогда отвечу: да, всегда. Это единственный способ не потерять контроль.

— А если контроль — это иллюзия?

— Тогда я создаю иллюзию убедительно.

Я усмехнулась.

— Это я уже поняла.

Он разложил яичницу по тарелкам, поставил одну передо мной, сел напротив.

— Ешь.

— Спасибо.

Мы ели молча. Странное, почти домашнее молчание. Я смотрела, как он жуёт, как держит вилку, как смотрит в окно на утренний город. И думала: вот он, Вяземский. Завтракает со мной на своей кухне. Если бы кто-то сказал мне год назад, что такое возможно, я бы рассмеялась.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, что ты слишком красив для утра.

Он замер. Поднял на меня глаза.

— Это комплимент?

— Это наблюдение. Не путай.

— А если я захочу путать?

— Тогда у нас будут проблемы.

— У нас и так проблемы, Марта.

Я отложила вилку.

— Какие именно?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты правда не понимаешь?

— Я понимаю только то, что мне говорят. А