Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

Платье привезли из Гатчины накануне: белый атлас, вышитый серебром по лифу, и шлейф в полторы сажени. Лиза встала, и две женщины затянули корсет. Она не привыкла к такой тесноте — в университетских платьях она никогда сильно не затягивала корсет и дышала вольно, а теперь рёбра сошлись, и воздух входил в неё короткими, злыми глотками. Пока застёгивали крючки, она смотрела в зеркало на чужую себе женщину с зализанными волосами и красными, искусанными с вечера губами.

— Княжна бледна, — сказала одна из женщин, — надо щёки натереть.

Натиравшая ей щёки свекольным соком, смешанным с пудрой, женщина, вдруг обратилась к Лизе полушепотом.

–– Ваша светлость, всем ведомо, как не хотите вы этого брака. И многие готовы помочь вам. Сегодня еще можно все исправить. Поверьте свет не осудит. Всего одно ваше слово княжна, –– и в руках Лизы вновь оказалась записка, уже пятая за последние три дня, она даже перестала открывать их. Эту она тоже не прочла, но дабы избежать скандала засунула за корсаж пока никто не видел.

Говорить не хотелось. В груди давило что-то тяжёлое и холодное, как гранит с набережной Невы, и при каждом вдохе камень этот становился все тяжелее.

Мария Фёдоровна вошла неслышно, поправила Лизе фату, и от этого лёгкого движения у Лизы вдруг защипало в носу.

— Не бойтесь, — сказала императрица. — Господь не оставит.

Императрица подала икону для благословения: Казанская Божия Матерь в серебряном окладе, тяжёлая, с пожелтевшим от времени лаком.

Лиза кивнула. Она не боялась. Она замерзала.

Свадебный поезд тянулся от дворца к церкви под дождём. Впереди — конюхи с факелами, за ними кареты с гербами Стояновых и Северских, а позади, верхом, Лавр Дмитриевич в парадном мундире, прямой, как ствол. Лиза увидела его в окно кареты: дождь блестел на тёмном сукне, на серебряном шитье, на волосах. Он не смотрел в её сторону. Рука, державшая повод, была неподвижна, и только мокрые перчатки потемнели на костяшках.

От тяжелого запаха ладана в церкви у Лизы закружилась голова. Венчальных свечей было две — толстые, с золотым воском, перевитые шёлковыми лентами. Ей дали держать одну, и она сжала её так, что воск продавился под ногтями. Лизу поставили рядом с Лавром Дмитриевичем. Он не глянул на неё, только взял под руку — крепко, по-хозяйски, — и провёл к аналою. Сквозь перчатку она чувствовала его пальцы, и от них шёл жар, точно от печи. Её собственная рука в его хватке казалась маленькой и беспомощной.

Священник начал обручение. Кольца лежали на блюде: два золотых ободка, обещавших безвозвратно изменить их жизни. Когда Верский надел ей кольцо, он сделал это медленно, будто снимал мерку, и Лиза не могла отвести глаз от того, как золото садится на палец, точно было для неё отлито. Пришла её очередь надеть кольцо жениху — рука дрогнула, кольцо звякнуло о блюдо, и по храму пошёл звук, тонкий и высокий, отражаясь от высоких сводов и нароста. Справившись со второго раза она, как завороженная, словно со стороны смотрела как её рука осторожно приближается к его пальцам и оставляет тонкую полоску солнечного метала на его крупной жилистой руке.

Потом им возложили венцы. Над её головой венец держал кто-то из дружек, а над Верским, шафер с лицом каменным, как у памятника. Их трижды обвели вокруг аналоя. Лиза шла, глядя в пол, считала шаги, чтобы не сбиться, и каждый круг сжимал воздух в груди туже. Когда священник подал общую чашу, Верский взял её первым, отпил, не отводя от Лизы глаз, и подал ей. Красное вино было тёплым и сладким, оно обожгло ей губы, и она с трудом сделала три глотка. Вино пахло им — его дыханием, его ртом, и от этого внизу живота стало горячо и душно.

Верский повернулся к ней. Лиза подняла голову. Он смотрел не на её лицо, а на губы, и в этом взгляде не было ни холода, ни насмешки — только ожидание, тёмное, как апрельская ночь. Он наклонился. Лиза замерла. Поцелуй вышел коротким, сухим, он едва коснулся её рта, но её качнуло, и она вцепилась в его рукав, чтобы не осесть. Сквозь сукно она почувствовала, как напряглась его рука.

Потом была толпа, поздравления, запах духов и вина, бриллианты в ушах императрицы, цепкие взгляды придворных. Павел по отечески поцеловал её в лоб. Мария Фёдоровна прижала её к себе, и от императрицы пахло флёрдоранжем и чем-то невыносимо весенним. Лизу вели к карете, осыпали хмелем, кто-то кричал «многие лета». Хмель застревал в волосах, в складках платья, падал на мокрые ступени.

В карете они остались вдвоём. Верский сидел напротив, прямой, глядел в окно, и на его скуле дёргалась жилка.

Карета тронулась, под колёсами захлюпала вода. Он молчал так долго, что Лиза уже решила — доедет в тишине. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Перед отъездом вам вручили записку.

У Лизы сжалось горло. Она не спросила, откуда он знает. Не стала.

— Покажите.

Голос его был ровный, без злобы, но от этой ровности по спине Лизы побежал холод. Она запустила руку за корсет, вытащила смятый листок и протянула ему. Бумага была тёплой от её тела. Верский взял её двумя пальцами, развернул, поднёс к окну. Лиза смотрела, как его глаза бегут по строчкам. Скулы окаменели. Он сложил записку и убрал в карман мундира.

— Были ещё?

Лиза молчала. Карета качнулась на ухабе.

— Я спросил получали ли вы еще подобные записки?

— Давно, — выдохнула она. — Уже третью неделю. Каждые несколько дней.

Верский повернул к ней голову. В полутьме кареты глаза его казались чёрными, без дна. Жилка на скуле дёргалась.

— Я полагал, — проговорил он медленно, — что после нашего разговора в кабинете государя вы образумились. Что поняли, чем кончаются подобные переписки. Видимо, я ошибся.

— Я не отвечала им, — вырвалось у Лизы. — Ни разу.

— И это, по-вашему, оправдание? — Он подался к ней. Лиза вжалась в спинку сиденья. — Вы принимали письма от людей, чьи намерения уже были вам раскрыты. Людей, которые если не убили, то привели к смерти вашего дядю.

Лиза открыла рот — и закрыла. Возразить было нечем. Он прав, и от этого