Пышка и драконы берутся за дело - Лана Яснеева

— Он только об этом и говорил, — усмехается Говард. — «Всё Лейре. Она у меня умница, она справится». Он её с малых лет в мастерскую брал, всему учил. Мечтал, что она превзойдёт его. А теперь этот... — он бросает взгляд на Орвина, — хочет продать мастерскую. Долги свои покрыть. Я слышал, он крупно проигрался в «Золотом кубке».

По залу снова пробегает шепот. Адвокат Орвина вскакивает.

— Протестую! Это клевета!

— Это не клевета, — спокойно говорит Жан. — Это общеизвестный факт. У нас есть показания людей, которым ответчик должен деньги.

Судья поднимает руку.

— Протест отклонён. Продолжайте.

Вторым вызывают господина Орлана. Пожилой эльф выходит к свидетельскому месту и спокойно, обстоятельно рассказывает:

— Мы с Элросом тридцать лет жили бок о бок на одной улице. Он не раз говорил мне, что хочет оставить всё Лейре. И я знаю, что он не доверял брату. Орвин ещё в юности был... ненадёжным человеком.

— В каком смысле ненадёжным? — уточняет Жан.

— Он брал у Элроса деньги и не возвращал. Играл. Обманывал. Элрос его любил — всё-таки брат, — но доверия к нему не было. Поэтому он и спрятал завещание. Знал, что Орвин может попытаться его уничтожить.

— Протестую! — снова вскакивает адвокат Орвина. — Предположения свидетеля не имеют отношения к делу!

— Свидетель лично знал обоих братьев много лет, — возражает Жан. — Его мнение основано на фактах.

— Протест принят, — говорит судья. — Свидетель, я прошу вас излагать только факты без ваших личных домыслов.

— Хорошо, ваша честь. В таком случае, я хотел бы заявить, то Элрос неоднократно говорил мне, что брат — его позор. Что тот проиграл всё состояние отца в карты и теперь живёт за чужой счёт. Элрос не пускал его на порог последние десять лет. — Орлан вздыхает. — И он говорил, что единственный человек, которого он любит и которому доверяет, — это его дочь. Он хотел, чтобы всё досталось ей. Чтобы она могла жить спокойно, не зависеть ни от кого. Элрос был умным и хорошо знал своего брата. Если он хотел, чтобы завещание нашла его дочь — он бы спрятал его так, чтобы никто, кроме неё, не догадался.

— Мы вызываем госпожу Ирэн.

В зале повисает пауза. Май поднимается, подходит к столу судьи и что-то тихо говорит ей. Судья кивает и обращается к Жану:

— Господин адвокат, как я понимаю, госпожа Ирэн не может присутствовать лично?

— К сожалению, ваша честь, — отвечает Жан, — госпожа Ирэн преклонного возраста и по состоянию здоровья не может покинуть дом. Однако перед заседанием мой помощник, господин Май, взял у неё письменные показания, заверенные личной подписью и печатью лекаря, подтверждающего, что свидетельница находится в здравом уме и твёрдой памяти.

— Позвольте взглянуть.

Май передаёт судье лист бумаги. Судья внимательно изучает его, водит пальцем по строчкам, проверяет подпись, печать.

— Принимается, — говорит она. — Зачитывайте.

Жан берёт лист и читает вслух. Голос его звучит ровно, но я слышу, как старательно он вкладывает в слова всю серьёзность момента.

— «Я, Ирэн, вдова, жительница дома номер семь по улице Кожевников, двадцать лет знакома с Элросом-скорняком. Мне известно, что он неоднократно заявлял о намерении оставить всё своё имущество дочери Лейре. Эти заявления он делал в моём присутствии в течение последних десяти лет, в том числе за несколько месяцев до своей смерти. Я готова подтвердить это под присягой. Подпись. Печать лекаря».

Харольд поднимается:

— Ваша честь, мы оспариваем допустимость этого документа. Свидетельница не может быть допрошена перекрёстно, и у нас нет возможности проверить…

— Ваши возражения приняты к сведению, — перебивает судья. — Но я вижу здесь подпись лекаря, которая подтверждает состояние свидетельницы. Документ оформлен надлежащим образом.

Судья просматривает бумаги. Потом переводит взгляд на Орвина.

— Ответчик, вам есть что сказать?

Орвин встаёт.

— Я не знал о завещании, — говорит он. — Я думал, что имею право на наследство. Я старший мужчина в семье...

— Вы слышали показания свидетелей? — перебивает судья. — Ваш брат неоднократно говорил, что оставит всё дочери. У вас были причины полагать, что он не хотел оставлять наследство вам. И теперь у нас есть завещание, которое это подтверждает.

— Я... — Орвин замолкает. Потом опускает голову. — Я не знал, — повторяет он глухо. — Я не знал.

— Суд удаляется для вынесения решения, — объявляет судья.

Мы ждём. Лейра сжимает мою руку, и я чувствую, как дрожат её пальцы. Жан сидит за столом, спокойный как скала. Май что-то записывает в блокнот.

Проходит полчаса. Судья возвращается.

— Заслушав показания свидетелей и изучив предоставленные документы, суд постановляет: завещание Элроса-скорняка признаётся действительным. Право наследования мастерской, дома и всего имущества переходит к его дочери, Лейре. Ответчику Орвину в праве наследования отказать.

Лейра всхлипывает и закрывает лицо руками. Май обнимает её за плечи.

Я вижу, как Орвин, опустив плечи, выходит из зала. Его адвокат что-то говорит ему, но он не слушает. Кажется, он до сих пор не верит, что проиграл.

— Лейра, — говорю я, когда мы выходим из здания суда, — а что ты будешь делать завтра утром?

— Наверное, пойду в мастерскую, — она улыбается. — Папины инструменты ждут меня. Я давно не работала.

— Отлично, — говорю я. — Тогда завтра утром я приду к тебе с пышками.

Дело 3. Дело о драконьей чешуе

Глава 1. Секретное дело

Ариана

Последние две недели мои мужья сами на себя не похожи.

Нет, внешне всё как обычно. Жан всё так же безупречен в своих тёмных костюмах, Май всё так же улыбчив и нежен. Они всё так же целуют меня по утрам и пьют чай в гостиной по вечерам. Но я слишком хорошо их знаю, чтобы не заметить перемену.

Жан стал рассеянным. Вчера он дважды переспросил, какое сегодня число, а потом забыл, куда положил свои запонки, — это на него совсем не похоже. Май перестал напевать по утрам. Он всегда напевает, когда варит кофе, — какую-нибудь старую драконью балладу, слов которой я не понимаю, но мелодия мне нравится. Теперь на кухне по утрам тихо.

И ещё они шушукаются. Постоянно. За закрытыми дверями кабинета, в саду, даже в гостиной — стоит мне выйти за новой чашкой чая, как за спиной начинается быстрый, приглушённый разговор. Я не подслушиваю. Я вообще не лезу в их дела — это вопрос профессиональной этики, и они это ценят. Но я волнуюсь.

…И по ночам всё стало совсем иначе.

Раньше наши ночи были... разнообразными. Иногда жаркими, иногда нежными, иногда спокойными, когда мы просто лежали втроём, переплетясь руками и ногами, и разговаривали обо всём на