Пленение дракона - Миранда Мартин

Она прерывает поцелуй, её ноги задвигались, и она отталкивается от меня.

— Поставь меня, — говорит она.

Когда я ставлю её на ноги, она смотрит на меня снизу вверх, но затем отворачивается.

— Нам нужно продолжить путь.

Она уходит. Мой пульсирующий член смягчается, но моё желание только усиливается. Она станет моей.

Глава 11

Розалинда

«Дура», — упрекаю я себя, уходя от него.

Дура я или нет, но жар между моих ног никто не может отрицать. Огонь, горящий где-то в моём животе, — это бушующий ад, требующий удовлетворения. Удовлетворения я ему не дам.

То, как он схватил меня, забирая то, что хотел — такая наглость! Именно поэтому я не могу стать его любовницей. Такое зрелище на публике? Я потеряю каждую каплю уважения и всякую способность руководить.

Покалывания пробегают по моему телу, когда я вспоминаю об этом. Черт побери, если это было нехорошо. Обхваченный его руками, его массивный, твердый член впился мне в живот, умоляя меня. Возможно, он физически доминировал надо мной, но его желание меня доминировало над ним, все еще давая мне некоторую степень контроля.

Если бы он только открыл свои проклятые глаза!

Песок вновь вздымается перед глазами, и я поднимаюсь на ещё одну дюну. Песок скользит подо мной с каждым шагом, заставляя делать три шага вперёд, чтобы получить подобие одного шага. Пока я боролась с песком, Висидион догоняет меня и молча предлагает свою помощь.

Я напрягаюсь от его прикосновения, а затем подавляю этот инстинкт. Я не дура. Я не могу ориентироваться в этом мире без него, как бы я ни злилась на него. Или как сильно я не хотела его, и это более глубокая проблема. Моя кожа горит там, где он прикасался к ней, и воспоминания о его прикосновениях в более интимных местах мелькают на краю моего сознания.

Через час желание утихло, но гнев всё ещё присутствует.

Если бы он только открыл свой грёбаный разум. Если бы он всё понял! Клан мог пойти в новом направлении, лучшем. В котором поможет обеспечить выживание всех.

— Сколько ещё? — спрашиваю я, останавливаясь, чтобы попить.

— Мы должны дойти сегодня к вечеру, — говорит он. — В нынешнем темпе.

Я закрываю бутылку с водой и снова иду вперёд. Солнца палили безжалостно, беспощадно, столь же сурово, как и всё остальное на этой пустынной планете. Она так далека от идеального мира, к которому мы были привязаны. Ты голая планета уже наполовину завершила терраформирование. Ещё два поколения, и она была бы готова к нашему прибытию, которого не было бы ещё в течение следующего поколения.

Это не имеет значения. Мы теперь здесь.

— Розалинда, — говорит Висидион.

— Что? — спрашиваю я, не удосуживаясь взглянуть на него.

Он долго ничего не говорит. Мы продолжаем идти, моё любопытство растёт, и мне интересно, о чём он думает. Его сильная рука хватает меня за бёдра, помогая выбраться из очередной трясины в песке. Когда я наконец смотрю на него, он смотрит перед собой, то ли не глядя, то ли избегая взглянуть на меня.

Любопытство берёт верх.

— Что, Висидион? — я наконец спрашиваю.

Он останавливается, расправляет плечи и наконец встречает мой взгляд.

— Пустяки, — говорит он.

— Это не пустяки, — огрызаюсь я. — Говори, что у тебя на уме.

— Гершом мог причинить тебе вред, — говорит он.

— Да, мог бы, — соглашаюсь я. — Но он этого не сделал.

Вернувшись к восхождению на дюну, мы идём в молчании.

Песок внезапно смещается, льётся вниз с вершины дюны, зарывая под собой мои ноги. Я скатываюсь назад, хотя и наклоняюсь вперёд, насколько могу. Мой спуск невозможно остановить.

Висидион схватил меня за талию, изо всех сил пытаясь двигаться вперёд.

— Что происходит? — я спрашиваю.

Висидион не отвечает, расправив крылья и используя их, чтобы остановить нас. Земля дрожит под ногами, напомнив приближение транспорта. Висидион напрягается, его крылья хлопают. Он смотрит вокруг, широко раскрыв глаза и нахмурив лицо.

— Чёрт, — выдыхает он. — Землия, держись.

Моё сердце колотится в груди, когда мы оба перестаём сражаться с песком. песок нёс нас назад, пока мы не оказались на дне дюны. Я боюсь вдохнуть. Землии, гигантские черви, пересекающие Тайсс под поверхностью песка, — самые опасные существа на планете. И это на планете, где даже цветы пытаются всех убить.

Они гигантские. Даже их дети имеют длину более ста футов и диаметр от двадцати до тридцати футов. Неутомимые охотники, они постоянно путешествуют, охотясь и питаясь, никогда не останавливаясь.

Лучшая встреча с одним из них — это встреча, которой ты избежишь.

Я сосредотачиваюсь на контроле своего сердцебиения. Землия охотится по вибрациям. Малейший звук может привлечь его, если он поблизости. Песок продолжает перемещаться, но замедляется.

Висидион поворачивает голову в поисках чего-то. Следя за его взглядом, я пытаюсь понять, что он высматривает. Когда он перестаёт поворачиваться и долго смотрит в одну точку, я поняла. Место, куда он смотрит, вибрирует. Песок колеблется, как волны океана. Там ползёт землия. Я начинаю считать, пытаясь оценить размеры зверя, догадываясь, что каждая секунда составляет около одного фута. К тому времени, как последняя из волн утекает, я насчитала более четырехсот секунд.

Огромный червь, определенно не тот, с которым мы хотим столкнуться вдвоём. Мы ещё некоторое время стоим молча, позволяя минутам течь, пока нас палят двойные красные солнца. Тёплый ветерок не охлаждает мою горящую кожу. Во рту у меня пересохло, а в горле першит, но я не хочу рисковать и достать бутылку с водой. Пока я не удостоверюсь, что землия проползла подальше от нас.

Висидион расслабляется, и я делаю первый глубокий вдох, резко выдыхая с облегчением.

— Было близко, — говорит он.

— Слишком близко, — соглашаюсь я.

Мы продолжаем путешествие, и между нами по-прежнему висит тяжёлая тишина.

Почему он такой упрямый?

Он прав, мне следовало разобраться с Гершомом раньше. Это моя ошибка, но фактов это не изменит. У Гершома есть последователи, слишком много последователей, чтобы я могла их потерять. Если бы я приняла меры против него, это укрепило бы раскол среди выживших. Что это нам даст?

Мои люди напуганы и как я могу их за это винить? Нас осталось всего несколько человек. На корабле вмещалось почти четверть миллиона душ. Теперь нас осталось так мало, что я беспокоюсь о генофонде. Никто больше не думает так далеко