Однажды на Рождество - Лулу Мур

Вот же придурок.

Не успеваю я об этом подумать, как он подходит к кассе, и теперь моя очередь стоять у прилавка. Подруга/коллега Хейвен смотрит на меня, и по ее ухмылке я понимаю, что она точно знает, кто я. И зачем я здесь.

— Тепло сиделось в машине?

— Что? — спрашиваю я в ответ на ее странный вопрос.

— Ты сидел в машине, когда мы с Хейвен пришли открывать кофейню сегодня утром. Мы хотели поздороваться с тобой, но ты, кажется, от нас прятался, — она ухмыляется. — Но ты же понимаешь, что ты не Джеймс Бонд?

Если бы я мог незаметно закатить глаза, то сделал бы это не раздумывая. Но это, к сожалению, невозможно.

Она скрещивает руки на груди.

— Итак, снова по четыре порции всего? Или ты здесь только для того, чтобы встретиться с Хейвен?

Что ж, я хотел взять только булочки с корицей, но, судя по тому, как она прищуривается, глядя на меня, думаю, она ждет от меня большего.

— Просто давай все, что есть, — бормочу я, потому что, по крайней мере, могу решить все деньгами и сохранить свое достоинство, но ее улыбка становится только шире.

— Хейвен… к тебе тут посетитель, — кричит она гораздо громче, чем нужно.

Все в пекарне оборачиваются, чтобы посмотреть на меня, даже те, кто уже собирался уходить.

На этот раз я закатываю глаза прямо перед ее подругой.

— Ну спасибо.

— Не за что, дружище.

Схватив Хейвен за руку, она сует ей пустую коробку и меняется с ней местами, так что теперь она раскладывает выпечку по полкам прилавка, а Хейвен встает передо мной. На ее лбу остался след от сахарной пудры, и я пытаюсь сдержать себя, чтобы не вытереть его своим пальцем, и тут понимаю, что тот придурок оказал мне услугу, забрав последние булочки с корицей, так что теперь у меня есть повод немного задержаться, чтобы дождаться следующей партии.

— Привет, — я улыбаюсь.

Черт, мне нравится этот ее румянец. Он разливается по ее щекам, как восход солнца. Я в восторге. Интересно, она везде такая румяная?

Зеленые глаза Хейвен расширяются от удивления.

— Алекс… что ты здесь делаешь?

— Я же сказал вчера, что зайду за булочками, — отвечаю я, и ее смущение, придает мне решимости. — К тому же я хотел тебя увидеть. Возможно, пригласить куда-нибудь, если ты свободна после работы.

— О… — она снова делает один из этих странных маленьких реверансов, а затем закрывает лицо руками. — Боже мой, не знаю, зачем я это сделала. Это похоже на сильнейший нервный тик на свете.

Наклонившись вперед, я понижаю голос.

— Я заставляю тебя нервничать?

— Нет… да. Нет, нет. Не заставляешь, — ее губы сжаты в тонкую линию, но только потому, что она пытается сдержать улыбку.

— Хорошо, потому что прошлой ночью ты определенно не нервничала.

Она прикусывает нижнюю губу, и мой член твердеет.

— Да, не нервничала, — она смотрит на меня из-под густых ресниц и вспоминает, как именно я не заставил ее вчера нервничать. — Это потому что ты англичанин. Я никогда не была в Англии, поэтому в моей голове сложилось представление, что вы все родственники короля или что-то в этом роде. Я явно пересмотрела «Аббатство Даунтон».

Я не стал объяснять ей британскую систему аристократии и рассказывать, что моя мать состоит в родстве с королем. В основном потому, что в таком случае я бы выглядел полным придурком, но еще и потому, что это чертовски скучно. Вместо этого я просто смеюсь вместе с ней, потому что ее смех заразителен, и я не хочу, чтобы он заканчивался.

— Наверное, это то же самое, если мы пересмотрим «Йеллоустоун» и будем притворяться Кевином Костнером.

— Ага, — ухмыляется она. Проходит мгновение, прежде чем она продолжает: — Хотя, думаю, ковбои действительно горячие.

— Неужели? — я наклоняю голову и смотрю на нее. — Любишь ездить верхом?

С таким же успехом у меня над головой мог бы мигать неоновый знак двусмысленности.

Она издает негромкий смешок, и ее щеки становятся ярко-розовыми. Я жду, что она отведет взгляд, но она этого не делает.

— Да, — в конце концов отвечает она, и в ее глазах вспыхивают веселые искорки. Да, она определенно увлечена мной так же, как и я — ей. — Хотя уже давно этого не делала.

Я выдерживаю ее взгляд. Я согрелся с тех пор, как вошел в пекарню, но сейчас я на грани того, чтобы вспотеть от жары. Я жду, что она моргнет, но ее зеленые глаза вызывающе расширяются, и я почти уверен, что мне удастся затащить ее в постель до семи тридцати утра.

Иди в задницу, Майлз.

— Мы должны это исправить.

Ее зрачки слегка расширяются.

— Определенно.

Хейвен все еще держит в руках пустую коробку, и я не собираюсь разрушать это безумное напряжение между нами, прося ее что-то в нее положить. Но вместо меня это делает один из поваров, врываясь в зал с большим подносом, на котором стоит очень замысловатый пряничный домик.

— Ого, у ваших поваров действительно талант.

Он ставит его на полку за прилавком рядом с другим домиком, и я впервые замечаю, сколько их там. Все разные, и все чертовски невероятные. Большинство из них украшены разноцветными конфетами и лакрицей, но этот новый домик совершенно на другом уровне.

Хейвен качает головой.

— Нет, это домики для конкурса.

Я хмурюсь, а мой рот все еще открыт. Я указываю на пряничную конструкцию, которую только что принесли. Его сложно даже назвать домом, потому что это, скорее, пряничный особняк… нет, пряничный дворец. Поднос покрыт ватой, имитирующей снег, и все это выглядит как макет деревни Аспен, на фоне гор, деревьев, снеговиков и горнолыжного подъемника… гребаного горнолыжного подъемника. Тоже сделанного из имбирного пряника.

Никакой показухи, лакрицы или леденцов. Но в нем столько разных деталей, что он мог бы украсить первую страницу журнала «Architectural Digest».

— Все это? Кто-то собрал их из пряников? Каким образом? Они в тысячу раз лучше того, что вчера приготовил ваш шеф-повар.

Я поворачиваюсь к столу, где все еще стоит тот пряничный домик, выглядящий чертовски жалко на фоне всех остальных. По сравнению с ними он больше похож на ослиную конюшню.

Хейвен кивает.

— И они собрали их из тех же наборов, что купили и мы? — я не верю своим глазам. Это просто невозможно.

— Ага, — она улыбается, и на секунду я забываю, насколько был удивлен, потому что ее улыбка совершенно сбивает