Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

И у Бориса отвисла челюсть, а по спине побежали мурашки. Со слухом у него обстояло не очень, музыку предпочитал такую, под которую удобно заниматься в тренажерке или ехать в машине, но этот… как его? Мотет? Это было что-то завораживающее. Он сначала даже не понял, на каком языке поют, потом сообразил, что французский. Голоса сплетались, расходились, догоняли друг друга, и это было похоже на диковинный узор. Странные для непривычного уха скачки мелодии, замысловатые украшения, диссонирующие сочетания звуков — все это затрагивало какие-то очень глубинные струны, и они отзывались, да так, что начинало щипать в носу.

Иветта стояла лицом к залу, дирижируя двумя руками — не размахивая ими, как в его представлении должен был делать дирижер, а лишь показывая что-то аккуратными, сдержанными движениями кистей, тонких длинных пальцев. Борис подался вперед и следил за ними, ничего не понимая, но так, словно это были руки фокусника. Потом переводил взгляд на ее лицо — оно светилось изнутри, глаза сияли. И снова на руки — как загипнотизированный.

Когда заканчивалась песня, он выныривал из глубины, чтобы перехватить воздуха и опять погрузиться в чарующие звуки. Все первое отделение было посвящено западной средневековой музыке, Борис не понимал смысла, даже когда пели на знакомых ему английском и французском языках, и только радовался этому: слова не мешали мелодии, они сами были ее частью.

Ближе к антракту он решил, что обязательно как-нибудь поймает Иветту после концерта. Зачем и что скажет, не представлял, но точно знал: если не сделает этого, потом капитально пожалеет.

* * *

Антракт был коротким, всего пятнадцать минут, но Борис успел купить программку: небольшой листочек с бледной фотографией, под которой были перечислены все участники ансамбля, а на обороте — исполняемые произведения. Из перечня следовало, что во втором отделении петь будут уже русское — народные песни, романсы, что-то церковное.

Тенор Владимир Комаров был перечеркнут, а сверху написано от руки: Константин Румянцев. Стало быть, афиши и программки действительно печатали заранее. Борис представил, как кто-то сидел и дописывал в каждой этого самого румяного Румянцева, и от души посочувствовал.

— Скажите, пожалуйста, — он постарался как можно обаятельнее улыбнуться пожилой тетке, которая продавала программки, — а где у вас выход служебный? Знакомая выступает, хочу ее подождать.

Тетка с сомнением пожевала губу, но все-таки рассказала, с какой стороны подойти. Оставалось только надеяться, что Иветту не будет встречать… ну мало ли, все тот же Комаров. Или еще кто-нибудь.

Во втором отделении она вдруг поймала его взгляд и… узнала? По лицу пробежало что-то странное — смущение, растерянность. Чуть сдвинув брови, Иветта отвела глаза, но почему-то это раззадорило еще сильнее. Теперь он уже не столько слушал — хотя нет, слушал, конечно, еще как, — сколько ждал окончания.

Едва ансамбль раскланялся и ушел за кулисы, собрав урожай букетов, Борис рванул в гардероб. Быстро оделся и отправился на поиски служебного выхода. Толпы фанатов не обнаружилось — вообще никого, и это радовало.

Ждать пришлось довольно долго. Первым появился, держа на сгибе руки чехол с костюмом, румяный очкарик. Потом Илья Муромец с рыжей красоткой. Покосились на него синхронно, переглянулись. За ними веселым шариком выкатилась блондинка, тоже посмотрела с подозрением. Иветта вышла, о чем-то разговаривая с Томом Крузом.

— Мась, ты такси-то вызвала? — спросил тот гулким басом.

— Черт, — Иветта хныкнула. — Забыла. Сейчас вызову.

Ага, а вот это уже в тему, подумал Борис и шагнул вперед.

— Иветта!

Она остановилась, и даже в тусклом свете фонаря у выхода было видно, что покраснела. Том Круз сурово нахмурился.

— Сереж, все в порядке, — Иветта коснулась его рукава, едва не уронив чехол. — До завтра.

— Ну… до завтра, — пожав плечами, басистый Том Круз Сережа ушел.

Иветта стояла и смотрела под ноги.

— Вы меня не помните? — Борис почувствовал себя кромешным идиотом. — Мы с вами…

— В поезде ехали, — перебила Иветта. — Помню, конечно. Только я тогда ваше имя не расслышала, а переспросить неловко было.

— Борис.

— Очень приятно, — пробормотала она. — А как вы?..

— Оказался на концерте? Случайно. У меня здесь рядом встреча была назначена, но сорвалась. Увидел афишу, узнал вас. Вспомнил, как вы про свой хор рассказывали. Решил послушать. Очень понравилось. Вы правда здорово поете.

Что ты лепишь-то, придурок?! Скажите, пожалуйста, вы так здорово поете!

— Спасибо, — Иветта качнулась с носка на пятку, и ему показалось, что сейчас скажет: ну ладно, мне пора, до свидания.

— Иветта, может, вас подвезти?

— Да нет, что вы, — она замотала головой. — Я… доеду. Сама. Я далеко живу. В Московском районе.

— А я тоже, — решительно соврал Борис. — Все равно по пути.

— Ну… я не знаю. Да нет, не надо, я на такси. Спасибо.

— Послушайте… — черта с два ты на такси поедешь, Иветта! — Я понимаю, вы меня не знаете, и все такое. Давайте вы кому-нибудь номер машины сбросите.

— А вдруг вы ее угнали? — улыбнулась она, и у Бориса отлегло от сердца: поедет!

— Так, вот, — он вытащил из кармана куртки обложку с правами и техпаспортом. — К тому же все ваши певцы прошли мимо и внимательно меня рассмотрели. Включая Сережу. Так что безнаказанно вас убить и съесть не получится.

— Это да, — Иветта тихо хихикнула. — Мы вас еще в зале срисовали. Ладно, раз по пути — везите. Но номер отправлю. На всякий случай. Подержите, пожалуйста.

Она отдала ему чехол, достала телефон и переписала из техпаспорта номер. Пискнуло отправленное сообщение. Борис пошел к машине, так и не вернув платье — без него точно не сбежит! Иветта — за ним. Снял сигналку, открыл переднюю дверь, чехол положил сзади. Забил в навигатор адрес, поехали.

Теперь придумать бы еще тему для разговора. Кажется, в голове воцарился полный вакуум.

— Скажите, а вам правда понравилось? — после долгой паузы спросила Иветта.

— Очень, — он охотно уцепился за возможность разбить напряженное молчание. — Особенно самая первая вещь. Просто необыкновенная. Я про такого композитора даже не слышал*.

— Гийом де Машо? Мало кто слышал. А он был очень интересным человеком. Секретарем и личным другом чешского короля Яна Люксембургского. Не только музыку писал, но и стихи, и прозу. Его называли последним трувером — это как трубадуры, но чуть позже и во Франции. После смерти короля вернулся на родину, стал священником, продолжал писать музыку. А когда ему было за шестьдесят, влюбился в молодую девушку, причем взаимно. Но он же был монахом, поэтому все осталось платонически… ну, наверно. Считается, что ту песню, которую мы пели,