Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

— Добрый вечер, — дипломатично поздоровался Борис.

— Ребят, до завтра, — Иветта отделилась от группки и подошла к нему. — Добрый вечер.

Певцы уже ушли, а они так и стояли, глядя друг на друга, словно не знали, с чего начать разговор.

— Я у вас в машине платье вчера забыла.

— Вы в машине платье забыли.

Это прозвучало синхронно и сломало лед: расхохотались, как от удачного анекдота.

— Ну, куда поедем? — спросил Борис, когда наконец отсмеялись.

— А давайте в парке погуляем? — предложила Иветта. — Такой вечер красивый. Снег…

— Не замерзнете? — он осторожно смахнул пушистую снежинку, севшую на ее ресницы.

— А мы недолго. Как только замерзну, сразу скажу.

Ощущение нереальности не проходило — наоборот, нарастало. Вечер, пустынный парк, мягко падающий в свете фонарей снег. И голос Иветты — такой же мягкий, бархатный. Это было… как будто гладишь кошку, теплую, пушистую. Да и разговор почему-то вдруг свернул на ее голос. Как и в поезде, и накануне, Борис больше слушал, лишь подталкивая ее своими репликами: говори, говори.

— В музыкалке меня поставили в альты, — она то смотрела под ноги, то переводила взгляд на него, улыбаясь едва заметно, самыми краешками губ и глазами. — А я любой голос могла петь. Поэтому по-хитрому садилась между альтами и сопранками. И пела то, что больше нравилось. На концертах, конечно, не прокатывало, там на станок по росту ставили, и я оказывалась с краю.

— На станок? — удивился Борис.

— Ну это те ступенечки, на которые хор на сцене залезает. А вот в училище так не получилось. Хоровичка сразу просекла: «Максимова, ты почему сопрано поешь?» Оставила меня после занятия, гоняла по диапазону и так и сяк, всякие заковырки вредные заставляла петь, вроде сложных интервалов. Голос, говорит, совершенно не поставлен, но в хор его закапывать — преступление. Надо вокалом заняться индивидуально. В музыкалке на хоровом никто на это не смотрит. Попали в ноты — и ладно. Когда полсотни человек на сцене, каждому не будешь позицию ставить и импеданс выравнивать. Ой, — Иветта смутилась, — извините. Я вам сейчас совсем голову заморочу.

— Морочьте, — кивнул Борис. — Мне правда интересно. Импеданс — это что за зверь?

— Это когда давление воздуха под связками и над связками одинаково. Ну не суть. В общем, азы правильного пения хоровикам дают, но за исполнением особо не следят. Бабушка как узнала, сразу же нашла вокального педагога. Она у меня пение в школе преподавала. Та послушала и выпала в осадок. Трындец, говорит, не знаю, что с тобой делать, как ставить. По тембру контральто, по всяким другим признакам — меццо, а то и драмсопрано. Боюсь напортачить. Иди-ка ты, детка, к фониатру, пусть скажет, каким тебе голосом петь.

— Сопрано? Никогда бы не подумал. У вас же низкий голос.

— Это не показатель, — отмахнулась Иветта. — Драматическое сопрано — тоже низкий. А у меня три октавы диапазон, из них две с половиной вполне рабочие. Басовку мужскую спокойно пою. И сопрано тоже. Короче, пошла я в творческую поликлинику к самому крутому фониатру. Попасть к ней — само по себе квест. Заглянула она мне в глотку. Ой, говорит, мамочки, что это. Обычно чем ниже голос, тем длиннее и толще связки и больше гортань. А со мной на сборке что-то напутали. Связки от мужика-баритона запихнули в крохотную сопранскую гортань. Как только влезли — загадка. В итоге диапазон большой, а толку ноль.

— Почему ноль? — удивился Борис.

— Слушайте, ну это совсем в физику и анатомию зарыться. Тембрально бедный голос. Чистый, но неокрашенный. Причем это не лечится. И все-таки я три года академвокалом занималась. Поставили хорошо позицию, дыхание — на тот случай, если захочу пойти в серьезный хор. Когда в консу баллов недобрала, как раз было прослушивание в Михайловский театр и в Смольнинский хор — большой концертный. В Смольнинском так и сказали: голос бедный, бледный, извините, не подходит. В хорах нужна масса, как мы говорим, мясо. В Михайловский даже не пошла.

— Ну не знаю, — Борис пожал плечами. — Я, конечно, не специалист, но мне нравится ваш голос. Правда.

— То-то я уже третий раз подряд трещу, как попугай, даже про анатомию своей глотки рассказала, а вы все молчите, — рассмеялась Иветта. — Так я про вас ничего и не узнаю.

— А вы хотите?

— Хочу, — просто, без кривляний, ответила она.

— Тогда давайте пойдем куда-нибудь поужинаем, вы будете спрашивать, а я рассказывать.

* * *

— Вино? — спросил Борис, проглядывая меню.

— Нет, спасибо.

Печаль. Никак было не выбрать подходящий момент, чтобы перейти на «ты». Брудершафт, конечно, банально, но работает. Даже если чокаешься минералкой.

— Вообще не пьете?

— Ну почему же? Хорошее вино люблю. Но вы же не будете, так? А дистанция даже в один бокал — это много. Я и так уже вас заболтала. Или… — Иветта хитро улыбнулась, — это повод сократить дистанцию?

— Угадали, — признался Борис. — Может, тогда без брудершафта на «ты»?

— Хорошо, давайте… давай.

— Ну, и что ты хочешь узнать? — спросил он, когда официант, приняв заказ, отошел. — Ладно, помогу. Мне тридцать два, разведен, детей нет. Окончил Академию госслужбы, специальность — антикризисное управление. Работал арбитражным управляющим — это когда по суду назначают топ-менеджера для забанкроченного бизнеса, потому что далеко не каждый можно просто так взять и ликвидировать. А сейчас на вольных хлебах. Тоже кризис-менеджер, но немного другого направления. Траблшутер. Если проще, то решала.

— Решала? — вскинула брови Иветта. — А я думала, это что-то такое криминальное.

— В девяностые — да. Сейчас уже нет. Вполне легальное и цивилизованное решение бизнес-проблем. Иногда нестандартное, но чаще самое рутинное.

— Я что-то такое, кажется, читала. Про кроссовки, которые выпускали в разных странах, правые и левые. Чтобы не воровали.

— Это самый ходячий миф про траблшутеров, — рассмеялся Борис. — Про фабрики Nike в Африке. Предложение такое действительно было, и о нем часто пишут. Но не упоминают, что его отвергли, а проблема так и осталась нерешенной. Просто подумай сама. Обувь давно не шьют вручную, это поточные линии. Надо построить в другой стране новую фабрику с линией для выпуска только правых кроссовок, а уже имеющуюся переналадить на выпуск левых. Еще надо построить пункт, где обувь из разных стран будут собирать в одну коробку. Это затраты на строительство, персонал, логистику. Плюс время — невосполнимый ресурс. Затраты перекроют убытки от воровства. Не говоря уже о том, что воровать будут не на производстве, а на сборке.

— И правда, — перед ними появились тарелки, но Иветта