Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

даже в критические дни петь не рекомендуется — вредно для связок. А на практике — поют, еще как. И с простудой, если голос не пропал совсем, тоже обычное дело. С Аллой — это была стандартная реанимация, бывает и хуже. Вплоть до уколов в связки и того же адреналина. Хотя это уже хардкор, конечно. Понимаешь… — Иветта побарабанила пальцами по столу, и тут же перед ними, как по волшебству, оказались тарелки. — О, колдунство! Так вот, мы же не самодеятельность, работаем от концертной организации. Все это деньги — и не только наша зарплата, кстати, невеликая. Организация концерта, афиши, зарплата персонала. Если гастроли, то еще и проезд, гостиница. Люди купили билеты — надо возвращать. В Питере могут оперативно найти замену, а вот если на гастролях — тут уважительной причиной будет только одно: если нас всем составом переехал камаз.

— Понял, — кивнул Борис, изучая рыбу на тарелке. — Работа на разрыв… глотки. Жестокий мир шоу-бизнеса. Наверно, только всякие суперзвезды могут позволить себе не петь с простудой.

— Да ты что! — рассмеялась Иветта. — У них все еще хуже, поскольку затраты на несколько порядков выше. Я бы тебе рассказала, но боюсь, что усну носом в тарелке.

* * *

— Знаешь, — сказала она в машине, зевнув шире плеч и спрятавшись за ладонь, — я еще вчера вечером была готовая. Весь день на нервах: пробьется у Алки голос или нет. Прикидывала резервный вариант: отдать сопрано тенору, он хорошо с листа читает, а самой скакать между его партией и своей. Это, конечно, так себе, но все лучше, чем с дырой без сопрано. Да еще и умник этот выбесил дальше ехать некуда. А как спели, чувствую, что растекаюсь медузой. Стоп, говорю, еще завтра целый день, соберись. Ночь почти не спала, потом поезд, снова псих: сможет она вечером петь или нет. А сейчас — все. Тряпочка. Это ты виноват.

— В смысле? — захлопал глазами Борис, не зная, как реагировать. Уж больно серьезным тоном было сказано.

— С тобой как-то… не знаю. Спокойно, что ли. Можно позволить себе расслабиться и выпасть в осадок. Крупными хлопьями. Если честно, непривычное ощущение.

— Неприятное? — уточнил он.

— Почему? — Иветта снова зевнула. — Наоборот. Просто странно. Мы знакомы-то всего ничего, а кажется, что давно тебя знаю. Хотя на самом деле почти и не знаю. Ты на спецслужбы случайно не работаешь? У тебя хорошо получается собеседника разложить на информацию, а самому почти ничего не сказать.

— Если б работал, думаешь, признался бы? — Борис рассмеялся и чуть не пропустил поворот. — Но вообще-то это профессиональное. У меня первая задача — обаять противника, чтобы он как раз расслабился и потом пошел на уступки. А что касается «ничего не сказать» — так я тебе предложил: спрашивай. Ты пару вопросов задала, а потом…

— А потом снова начала трещать сама. Знаешь, это тоже нетипично. Обычно я такой сундук за семью замками.

— Вот уж никогда бы не подумал.

— Нет, правда. Я даже с подругами особо не откровенничаю.

— Если честно, Вета, для меня все это тоже странно. И необычно. Тоже такое ощущение, будто давно знакомы. И вовсе не потому, что ты мне в поезде столько всего рассказала. Я тогда особо и не слушал, больше о своем думал. Ты ведь тоже сама с собой говорила, так?

— Ну… да, — кивнула она. — Наверно. Но сейчас все не так.

— Не так. В поезде — это был такой… нулевой меридиан. Во всех смыслах, — Борис задумался ненадолго, стоит ли об этом говорить. — Тот наш разговор… для меня это был своего рода волшебный пендель. Ты сказала, что не уверена, не делаешь ли ошибку. Про свадьбу. А я подумал, что тоже делаю ошибку, пытаясь оживить труп. Приехал домой, мы с женой все обсудили и в тот же день подали заявление на развод.

— Вот как… — Иветта по-птичьи нахохлилась, и он вспомнил ее на платформе вокзала. — А я тогда поехала домой. К себе. Одна. Тоже все думала, думала. Потом мы очень нехорошо поговорили… Причем это было связано больше с работой, но… такая последняя соломинка.

— Которая сломала спину верблюду. Обошлось без драки? У меня создалось впечатление, что за свой хор ты любого в клочья порвешь.

— Ага, порву, еще как. Без драки, но очень все было неприятно. И знаешь, ни разу не пожалела. Ой, уже приехали. Я и не заметила.

* * *

— Все, — сказала Иветта, пока Борис причаливал к поребрику. — Главное задача — дойти до кровати, а не уснуть в прихожей на коврике. Хорошо, что два выходных. Ни репетиций, ни концертов — красота.

— Планы есть? — осторожно поинтересовался он, на всякий случай заглушив двигатель.

— Спа-а-ать!

— Понимаю. Я тоже после больших проектов обычно пару дней туплю на диване. Потом куда-нибудь еду, обстановку сменить. Желательно за границу, чтобы ну все другое. И что, прямо два дня будешь спать?

— Да нет, конечно. Хотела к бабушке съездить, давно у нее не была.

— В Красное село? Хочешь, отвезу? Я в ближайшие дни точно свободен.

Ну да, свободен. Потому что вместо дивана и заграницы приключилась… Иветта. Точно все другое — и без выезда за периметр.

— Даже не знаю, — она сдвинула брови, и лоб забавно наморщился. — Боюсь, я оттуда выйду не в самом хорошем настроении. У нее последнее просветление было в начале сентября, с тех пор — сплошной мрак. Я даже не столько к ней, сколько с врачом поговорить.

— Тем более. Я буду болтать всякие глупости, и ты отвлечешься.

— Или захочу тебя убить.

— Тоже вариант.

— Борь, я позвоню, ладно?

Он потянулся к ней — вот вообще без тени мысли, на автомате, как обычно целовал на прощание Катю, но спохватился и лишь слегка коснулся губами щеки — теплой, бархатистой. Иветта то ли хмыкнула, то ли фыркнула, улыбнулась и убежала, в последний момент вспомнив про цветы.

Ну и чего так, спросил себя, высматривая просвет между машинами. Чего не по-настоящему? Может, проснулась бы.

А зачем? Толку-то от этой некромантии? Все-таки хочется трахать живую природу, отзывчивую, а не спящую красавицу. Раз решил не форсировать, пусть так и будет. Тем более и так сегодня здорово продвинулись. И вовсе не этим детским поцелуем.

Когда Иветта сказала, что рядом с ним спокойно, он на секунду призадумался, а хорошо ли это. Наверно, не таких слов ждешь от женщины, которая нравится. С другой стороны… Все африканские страсти-мордасти строились у него по схеме «ресторан — постель — досвидос». Не было смысла тянуть, если не рассчитывал