Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

Борис не стал выжимать из себя что-то сочувственное или уговаривать «держаться». Молча взял ее за руку, и какое-то время они сидели так. В этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах. Потом отпустил и вырулил от поребрика.

Маська не спрашивала, куда они едут. По правде, ей было все равно.

Абсолютно все равно.

Через полчаса Борис свернул с шоссе на узкую дорогу, и Маська увидела за деревьями волны залива.

— Это Стрельнинский пляж, — сказал он, остановив машину. — Я сюда приезжал, когда было хреново. Море, ветер, и никого. Пойдем.

Выйдя на берег, они свернули к дикой части пляжа, где тропинка петляла между валунами. Борис обнял ее за плечи, шли медленно, молча. Останавливались, смотрели на море в белых барашках, на силуэт города вдалеке.

Нет, легче не становилось. Но Маська была благодарна ему за то, что он рядом.

А потом Борис наклонился и поцеловал ее. Спокойно, мягко, нежно.

Было так хорошо — и так плохо…

— Отвези меня домой, пожалуйста, — слезы стояли близко-близко, но ей еще удавалось их сдерживать.

По дороге Маська искоса посматривала на него и думала о том, что если рассказать обо всем, Борис наверняка ее поддержит. Но рассказывать она не собиралась.

Может быть, потом. Когда получит результат анализа.

Если он будет отрицательным.

Глава 18

Борис

Сначала он просто ничего не понимал. Потом стал злиться. Потом решил, что нефиг долбить лбом закрытую дверь. Нет так нет, белый свет клином не сошелся. Между нами, мальчиками, девушка с больши-и-ими тараканами в голове, породистыми, откормленными. Показалось, будто может у них получиться что-то особенное, потому что сама она особенная. Но… показалось, да.

Когда Иветта в очередной раз сказала, что встретиться не получится, потому что она страшно занята, Борис ответил «окей» и нажал на отбой с намерением больше никогда ей не звонить. А поскольку сама она ему тоже не звонила, на этом все должно было закончиться.

Обидно, досадно — но ладно. Переживем. Да, собственно, и переживать-то особо нечего. Потому что ничего толком и не было. Тот поцелуй на Стрельнинском пляже так и остался единственным.

Тогда он вез ее домой и думал: нет худа без добра. Печально, что все так с ее бабушкой, но, может, это подтолкнет Иветту к нему. Нет, он вовсе не демонстрировал какое-то показное сочувствие, преследуя свои цели. Старался поддержать искренне — потому что знал, каково это: когда тяжело уходит близкий человек.

Отец досиживал свой последний срок консулом в Боливии, когда деду Филиппу поставили диагноз. Слишком поздно. Три месяца — тоже три месяца. Они с Катей забрали его к себе в город. Может, в хосписе было бы лучше, но дед просил не отдавать его в больницу. Говорил, что не хочет умирать на казенной койке. Сидели рядом с ним по очереди, ухаживали как могли, делали уколы. Наблюдали, как он угасает.

А ведь именно после этого, через несколько месяцев после смерти деда, Катя пошла вразнос. И, пожалуй, впервые Борис соединил между собой эти два факта. Нет, прямую связь искать не стоило, для нее дед не был таким уж близким человеком. Но эти три месяца прогрызли в них обоих эмоциональную дыру, а вакуум — он такой, тянет в себя то, что окажется рядом, нужное и ненужное. У него хотя бы была работа. И очень жаль, что не понял еще тогда.

Теперь ему хотелось поддержать Иветту, чем-то помочь. Просто быть рядом. Но… похоже, этого не хотела она.

После той поездки за три недели они встретились всего два раза. Ему подвалило работы, не такой, чтобы сидеть, не отрывая задницы, с утра до ночи, но достаточно напряженной, и свободный вечер удавалось выкроить далеко не всегда. Но оказывалось, что именно в эти вечера Иветта занята. Например, они ехали с концертом в другой город. Или у нее были какие-то важные дела. Или просто говорила: «извини, сегодня не смогу».

Те две встречи, которые все-таки состоялись… Это была какая-то совсем другая Иветта. Невеселая, напряженная. Теперь говорил в основном он, а она слушала, кивала, находясь при этом где-то за тысячу километров. Спрашивал: может, что-то случилось? Нет, отвечала Иветта, устала, не очень хорошо себя чувствую, программа новая тяжело идет. Но он знал: это неправда. Или не вся правда. Казалось, между ними вдруг выросла стена.

В конце концов ему надоело.

Хватит. Прощай, Иветта. Насильно мил не будешь.

Сказав это вслух, не без надутого пафоса, Борис даже повеселел немного. Сходил в бар со знакомыми, на следующий день отпахал два часа в тренажерке, взял телефон у новой симпатичной инструкторши. А вечером, вместо того чтобы позвонить ей, вдруг обнаружил себя в Контакте, в группе ансамбля «Мелодика». Изучающим расписание концертов.

Обнаружил, разозлился, закрыл все. Налил коньяку, включил боевик.

Ни фига не помогло.

Потому что… что-то тут было не так. Словно мигала крошечная сигнальная лампочка.

Да что тут могло быть не так? Все вполне прозрачно — не зашло. Бывает.

Нет, Борис Викторыч, лукавишь. И прекрасно это знаешь. Тут что-то другое.

Да не все ли равно? Какой смысл докапываться, если она не хочет тебя видеть?

Ну-ка, ну-ка, правда не хочет?

А ведь нет. Тут такое… как будто одной рукой отталкивала, а другой держала. Как будто и хотела, но что-то мешало. Можно было бы заподозрить хитрую игру, как у Натальи. Но нет, не тот типаж.

Еще раз: не пофигу ли?

Нет. Не пофигу. Потому что стоило признать: зацепила эта девочка, еще как зацепила. И не отпускает.

Те проблемы, которые он решал по работе, в большинстве случаев были связаны именно с людьми. Иногда приходилось здорово поломать голову, посмотреть с неожиданной точки зрения, чтобы их раскусить. И вот тут та же чуйка намекала: все не так просто.

Убрав в бар бутылку и бокал, Борис выключил телевизор и свет, сел в качалку, закрыл глаза.

Думай, голова, думай.

Все началось в тот день, когда они ездили в пансионат. Именно тогда, не позже. Потому что до этого все шло хорошо. А когда привез домой и спросил, как насчет завтрашнего дня, словно раковина захлопнулась. «Не знаю, позвони». Позвонил — и услышал сухое «извини, сегодня не получится».

Не поцелуем же он ее так напугал, кстати, довольно целомудренным. Да и не возражала. Нет,