Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

решил, что хватит, — Борис подцепил вилкой стружку корейской моркови из принесенного официантом салата. — Занята так занята. Я себе тоже занятие найду. Просто решил, что больше не буду тебе звонить. А на следующий день в голову вдруг прилетело: что-то не так. Что-то не сходится. Ну и, знаешь, интуиция сработала. В моей профессии от этого многое зависит, а я в ней далеко не последний. Начал думать, сопоставлять, анализировать. Почитал про Альцгеймера. Сложилась картинка, в которую все очень органично вписывалось. Допускал, конечно, что ошибаюсь, поэтому решил подождать. Максимальный срок выполнения анализа плюс еще немного. До конца января. Не скажу, что это было просто. Неизвестность — хуже всего.

— Да. Неизвестность — хуже всего, — медленно повторила Маська, собираясь с духом перед прыжком. — Я знаю.

— И?..

Он смотрел ей прямо в глаза — своими сводящими с ума, светло-карими с темными крапинками. Смотрел, не позволяя отвести взгляд. Во рту пересохло, руки дрожали.

Видит бог, как я не хочу этого говорить. Потому что… твою мать, потому что я тебя люблю. Но именно поэтому…

— Борь… давай… на этом закончим, ладно?

Интересно, чего она ждала? Что он встанет и уйдет? Или что попытается переубедить: мол, все это пустяки, дело житейское?

Но Борис так и смотрел на нее молча, и в лице ничего не переменилось. Вот правда. Даже обидно немного стало.

— Вета… — он опять взял ее за руку и переплел пальцы. — На один вопрос только ответь, честно.

Ей не хотелось отвечать ни на какие вопросы. Не разреветься бы позорно.

— Ты вот это сейчас сказала потому, что действительно хочешь? Или тебе просто кажется, что так надо?

Маська молчала, потому что не знала, что сказать. Попыталась вытянуть руку, но Борис держал крепко.

— Можешь ничего говорить, — усмехнулся он. — И так ясно. А теперь сделай одолжение, выключи режим «есть два мнения: мое и неправильное». Я не собираюсь тебе доказывать, что все это ерунда. Не ерунда ни разу. Каким-то боком ты права. И я на твоем месте, наверно, поступил бы так же. А теперь давай разбираться, почему другим боком мы оба неправы и на какой бок все-таки стоит прилечь.

— Ты и на работе так… переговоры ведешь? — Маська вдруг поняла, что не хочет выдергивать руку. И не хочет, чтобы Борис ее отпускал.

— У меня был случай, когда в начале переговоров клиента матерно обещали закатать в бетон со всей семьей, а через два часа мы готовили проект нового совместного завода. Мне за эту работу отсыпалось полтора ляма — скромно.

— Боря, ты не знаешь, что это такое: видеть, как твой близкий человек превращается в дикий овощ. Я никому этого не пожелаю. А тебе особенно.

— Ты сейчас на второй стадии принятия горя, — Борис наклонился над столом ближе к ней. — Это гнев. Здравый смысл спит.

— Какая еще вторая стадия? — слезы все-таки навернулись. — Я уже седьмой год в этом.

— Нет. То было ситуация с твоей бабушкой. Сейчас — хоть и связанная, но принципиально иная. Это твоя потенциальная болезнь, и ее высокая вероятность подтвердилась только вчера. Свежачок. Но отрицание ты перескочила, потому что долго ждала результата и внутренне приняла то, что он может быть положительным. А теперь смотри. Вероятность заболеть в возрасте до шестидесяти пяти лет — пятьдесят процентов. Вероятность для женщины в России дожить до шестидесяти пяти лет… — он отпустил ее руку, быстро сделал какой-то запрос в телефоне и показал таблицу, — восемьдесят четыре процента. Но это в среднем по больнице. Средний процент дожития. Он не учитывает индивидуальные факторы. Для отдельно взятого человека может быть и выше, и гораздо ниже. Твой точно ниже, потому что ты живешь в мегаполисе и имеешь по прямой линии рано умерших родственников.

— Хочешь сказать, что до Альцгеймера я могу и не дожить? — Маська ощетинилась, но вынуждена была признать, что он прав.

— Да. Как и я, кстати. И до твоего, и до своего. Мой вероятный процент дожития будет еще ниже. У меня нервная работа, вредные привычки и куча онкологии в семье. Добавим сюда возможность несчастных случаев, насильственной смерти и смерти от внешних инфекций.

Интересно, а какие у него вредные привычки, подумала Маська.

— Ну и какая тогда вероятность, что я все-таки заболею?

— Понятия не имею, — Борис пожал плечами. — Я дружу с цифрами только по своему профилю, а в медицинской статистике сам черт ногу сломит. Но уж точно ниже тех пятидесяти процентов, которые тебе отвесили. Вета, ты можешь умереть от любой другой болезни, попасть под машину, сломать шею, поскользнувшись в душе. На тебя может напасть маньяк и упасть с крыши сосулька. Кстати, когда ты зимой идешь по центру Питера, вероятность поймать на башку сосулю подпрыгивает до очень нехилых величин. Но ты же не паришься по этому поводу и не запираешься дома до лета.

— Я не хожу прямо под карнизами, — буркнула Маська.

— В центре такие узкие тротуары, что убьет даже на мостовой, если что. Не суть. А в том суть, что наша жизнь — ежедневная прогулка по минному полю. Можно запереться в бункере, но это не отменит возможности умереть от болезней или получить по кумполу обрушившейся балкой. И, знаешь, это будет так себе жизнь.

— Вот теперь я верю, что ты крутой переговорщик, — вздохнула Маська, гоняя вилкой по тарелке горошину из салата. — Если бы проблема была только в том, чтобы я не парилась по поводу возможной болезни, этих аргументов вполне хватило бы.

— Но дело в том, что ты беспокоишься не столько о себе, сколько обо мне, так? Ну плюсик тебе в карму, да.

Горошина выпрыгнула из тарелки и улетела под стол. Маська бросила вилку и запрокинула голову, не пуская слезы на улицу.

— Еще раз: ты не видел, что это такое. И я не хочу этого для тебя.

— Еще раз: вероятность, что кто-то из нас до этого не доживет, довольно высока. Или даже оба. Вета, давай уже карты на стол. Все, что ты хотела бы сказать на эту тему, но тебе неловко, потому что мы мало знакомы и вообще… потому что тебе неловко. Один раз ты мне уже вывалила много такого, о чем даже близким не говорят. Напрягись и сделай это еще раз. Представь, что тебя тошнит. Неприятно, но потом будет легче.

Вот тут слезы все-таки хлынули. Наверняка на них смотрели, но Маське было наплевать. Борис протянул ей салфетку и терпеливо ждал.

— Ты мне нравишься. Очень, — она высморкалась и бросила салфетку в пепельницу, в