Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

Бабушка. Умирает. Три месяца максимум.

Нет. Не то. То есть то, но не совсем. Что-то рядом, но другое. Так реагируют на свежую новость, которая обухом по голове. А у бабушки Альцгеймер уже шесть лет. Или семь? Из них два года в пансионате. И то, что Иветта ее два месяца не навещала, дела не меняет. Потому и не навещала, что смысла в этом уже не было, сама говорила. Даже если бабушка за это время резко ухудшилась, все равно не повод нырять с головой в депру и отпихивать того, кто может поддержать. Любая острая боль со временем становится тупой, а перспектива ее прекращения, как это ни цинично… ну не радует, конечно, но и не ужасает.

Что-то другое…

Она собиралась поговорить с врачом. И, судя по всему, поговорила. Что такого он мог ей сказать — обрушившего небо?

Может, что-то по содержанию в пансионате? Например, повысилась цена, не хватает денег?

Нет, Иветта достаточно много рассказала о себе, чтобы понять: она из тех, кого проблемы мобилизуют. Но только решаемые проблемы. Деньги она нашла бы. Значит, что-то от нее не зависящее.

О чем можно говорить с врачом? Разумеется, о болезни.

Об Альцгеймере Борис знал не больше рядового обывателя, поскольку вплотную никогда не сталкивался. А может, тут как раз собака и зарыта?

Он взял телефон и вышел в сеть. Одна статья, вторая, третья.

Стоп… кажется, тепло.

От пяти до десяти процентов всех случаев — наследственные.

Нет, она должна была об этом знать и раньше.

Наверняка знала. Но врач мог как-то отчетливо потыкать носом. В связи с тем, что бабушка умирает. Потому что такая реакция — это о себе, не о других. С ней самой что-то не так. А что тут может быть не так? Именно вот это самое.

Нет, не складывается. Или просто мало инфы?

Читаем дальше.

Обычно начало после шестидесяти пяти, самые разные причины, изредка случаи генной мутации, повышающей риск. Нет, это мимо. Ранний Альцгеймер — гораздо реже, но в большинстве случаев наследуется по прямой линии, вероятность передачи — высокая. От одной до трех генных мутаций, вероятность развития болезни от пятидесяти до ста процентов.

Ого!

Так… А теперь повернем зеркально.

Это у его бабушки Альцгеймер, это ему врач сказал: Борис, риск заболеть — очень высокий. Мир рухнет? На какое-то время — да, без сомнения. Что дальше? Утонет в фатальной скорби? Засунет голову в песок, притворившись, что ничего не слышал? Или попытается уточнить информацию — насколько все плохо?

Так, анализы… Да, делают. Можно выяснить, что с генами все в порядке и риск болезни не выше, чем у человека без дурной наследственности. Или что стопудово заболеешь. Или что риск высокий — от пятидесяти до семидесяти процентов. А еще можно скорректировать образ жизни так, что болезнь начнется позже — если, конечно, раньше не умрешь от чего-нибудь другого.

Анализ сложный, делают долго. Он бы сделал. Тот случай, когда лучше знать, чем не знать. Ну, для него — точно. А Иветта? Ей как?

Тут Борис задумался. Слишком мало данных для аналитики. В смысле, он слишком мало еще ее знает. Он, конечно, мог ошибаться, но… скорее, да, чем нет. Хотя, может быть, и не сразу, сначала все обдумает как следует.

Если принять это за отправную точку, многое становилось понятным. Откуда все эти ее «занята» и «не могу». Рассказать — он бы тоже не стал, несмотря на возникшее между ними доверие. Слишком тоненькая ниточка, чтобы рубануть по ней такой новостью. Возможно, он вел бы себя иначе, но сейчас это было не особо интересно. Чтобы наметить дальнейшую тактику, он должен был влезть в шкуру Иветты, попытаться понять ее.

Вариантов Борис видел два. Первый — она хотела все закончить, но так, чтобы инициатива исходила от него. Чтобы разозлился, плюнул и послал ее лесом. Если так, то у нее почти получилось. Кто-то другой точно послал бы. Да и он фактически уже это сделал, но передумал.

Второй — тянула время до того момента, когда получит результат. Вот тут как раз в тему было насчет одной рукой оттолкнуть, а другой придержать. Похоже, Иветта думала, что у них может получиться серьезно, но не хотела этого при положительном результате анализа. Тут, конечно, было о чем поспорить, хотя точно не сейчас.

Хорошо, подождем.

* * *

Борис дал ей и себе время до конца января, прикинув, что анализ делают от полутора до двух месяцев, но Иветта могла решиться на это не сразу. Если все будет продолжаться в том же духе, он просто задаст вопрос в лоб.

Конечно, он мог ошибаться. Возможно, она не сдавала анализ. Или вообще все эти странности никак не связаны с бабушкиным Альцгеймером. Ну мало ли. Может, жених снова на горизонте нарисовался, и Иветта не знает, то ли к нему вернуться, то ли все же что-то новое начать.

Ничего, мы подождем. Ждать — это мы умеем.

Хотя было непросто, конечно. Он даже не знал, что неприятнее: когда она говорила, будто занята, или когда все же соглашалась встретиться, но при этом словно прятала в кармане заряженный пистолет: не приближайся. Какой смысл был в этих встречах? Только мучила обоих.

Борис держал себя в руках — вежливым, внимательным, мягким и пушистым котиком. Делал вид, будто не замечает ее сдержанности и напряженности. А от нее разве что током не било. Не девушка, а электрический скат.

Он все понимал — вынеся за скобки то, что мог и ошибиться в своих заключениях. Но иногда срывало. Нет, не при Иветте, конечно, дома. Злился, матерился, пинал мебель. Одевался, шел в бар, мрачно сидел за стойкой.

На кой хрен ты мне сдалась, дура?!

Да вот сдалась. Такая, какая есть. Со всей своей махровой дуростью и потенциальным Аликом. Вместо того чтобы сделать ноги, втюрился, как идиот. У самого, по ходу, в голове полный трындец.

Когда она шла рядом ощетинившимся ежом, сложнее всего было не впечатать ее в ближайшую стену и не целовать так, чтобы армия тараканов начала выпрыгивать из ушей. Не сгрести в охапку и не увезти к себе домой, даже если будет упираться. Да, сложнее всего было изображать зайчика-котика — потому что хотелось быть грубым и наглым засранцем, который добивается своего. Может, на один раз это и