Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

— Здравствуйте, — Маська постаралась сконструировать такое же бодрое лицо. — Я внучка Максимовой. Из шестой палаты.

— Да-да, проходите, Иветта Николаевна, — пригласил Иван Аркадьевич, кудрявый толстячок лет сорока.

Маська разговаривала с ним, когда оформляла бабушку в пансионат, потом видела еще пару раз издали, поэтому была удивлена, что тот ее помнит.

— Хотел вам позвонить, но Марина сказала, вы приедете, — заведующий пощелкал мышкой, открывая какой-то документ.

— Я была сейчас у бабушки. Она очень плохо выглядит.

— Она и чувствует себя плохо. Иветта Николаевна, как ни печально, но все идет к концу. Месяца три, вряд ли больше, и это будет полное угасание. Готовьте себя к этому. Не знаю, имеет ли смысл навещать ее. Для нее никакого, для вас… это сильно бьет по психике, когда видишь близкого человека в таком состоянии и понимаешь, что ничем не можешь помочь. Но я не об этом хотел поговорить. С бабушкой вашей, к сожалению, все ясно, с вами — нет.

— Со мной? — у Маськи засосало под ложечкой.

— Я посмотрел карту и увидел, что нет семейного анамнеза по Альцгеймеру. Понимаете, это заболевание до конца еще не изучено, причин, которые его вызывают, множество, разновидностей несколько. В карте написано, что у вашей бабушки первые явные признаки появились в шестьдесят один год. Сейчас ей…

— Шестьдесят семь, — подсказала Маська.

— Шестьдесят один — это не самый ранний дебют, бывает и в сорок, но все равно достаточно ранний. Быстрое течение. Да и по другим признакам попадает в так называемый семейный тип. Мы пациентам генетические анализы не делаем, смысла нет, но прямым родственникам обычно советуем. У вас в семье до бабушки не было Альцгеймера?

— Нет, но… — внутри у нее все мгновенно заледенело, и язык тоже замерз, едва шевелился. — Ее родители умерли, когда им было по пятьдесят с небольшим. Отец от рака, мать от инфаркта. До них — даже не знаю, кто на войне, кто в блокаду. В общем, тоже нестарыми. А мой отец — совсем молодым, всего двадцать четыре было. Перитонит. Тетя еще есть, его сестра, ей сейчас сорок пять. У нее, вроде, все в порядке. Но мы мало общаемся, она за границей живет. Вы хотите сказать, что и я тоже… могу?..

Про Альцгеймера Маська, конечно, читала, и много. И то, что есть наследственные формы, знала. Но почему-то никак не связывала это с собой. Ведь у них в семье больше ни одного случая не было. И только сейчас вдруг поняла: не было — потому что никто из ее предков, кроме бабушки, до возраста болезни не дожил. Из известных ей.

— Иветта Николаевна, миленькая, я бы и хотел сказать, что нет, но… да. Можете. Не буду сильно вас нагружать подробностями, обрисую вкратце. Есть два типа наследственного Альцгеймера с ранним дебютом. Они подвязаны на мутации генов, которые передаются по прямой линии. Конкретно по типу вашей бабушки — это от одной до трех мутаций. Статистика дает большой разброс, но если грубо, то три мутации — стопроцентная вероятность развития болезни, две — примерно семьдесят, одна — пятьдесят. Вероятность того, что вы получили хотя бы одну мутацию, — около восьмидесяти процентов.

С устным счетом у Маськи было плоховато, но одно она поняла точно: шансов повторить бабушкину судьбу у нее очень много. Если, конечно, раньше не умрет от чего-нибудь другого.

— Какой смысл делать анализ? — спросила она тускло, потому что из мира в один момент ушли все краски. — Ну буду я знать, что могу заболеть или что точно заболею. Лет через десять начну искать во всем признаки. Ведь это не лечится.

— Не лечится, — кивнул Иван Аркадьевич. — Но при правильном образе жизни и четком соблюдении рекомендаций можно отсрочить дебют и подарить себе и своим близким несколько лишних… хотя нет, не лишних, конечно… несколько дополнительных лет полноценной жизни. У вас есть дети?

— Нет.

— Думаю, в вашей ситуации немаловажным будет владеть всей информацией, если захотите родить. В общем, решать, конечно, вам. На всякий случай могу дать направление в лабораторию. Анализ сложный, недешевый, делают долго, иногда до двух месяцев приходится ждать.

— Хорошо, — убито кивнула Маська. — Давайте.

* * *

Пятнадцать минут назад, плача в туалете, она думала, что хуже быть уже не может. Оказалось, что может. Еще как. У нее словно землю из-под ног выдернули, оставив висеть в пустоте. В прозрачном пузыре, за стенками которого шла обычная жизнь обычных людей, со смехом говорящих, забыв о чем-нибудь: «О, Алик на пороге».

С мыслью о том, что бабушка уходит, теряя разум, и ей ничем не помочь, за шесть лет Маська как-то свыклась. Да, тяжело, ужасно, но острота притупилась. Когда все только началось: забывчивость, резко испортившийся характер, — трудно было поверить, что это оно.

Просто возраст, говорила себе, отгоняя тревогу.

Потом бабушка начала забывать имена и названия предметов, устраивала истерики с криками на весь дом, по поводу и без повода, перестала узнавать себя в зеркале. Потом чуть не устроила пожар, оставив включенным утюг.

Маська разрывалась между работой и бабушкой. Каждый раз, уходя из дома, не знала, что обнаружит, когда вернется. Если ехали на гастроли, приходилось приглашать сиделку, которая съедала весь доход от сдачи в аренду дедушкиной квартиры.

Кончилось все тем, что забытый на плите суп залил огонь, и только чудом дом не взлетел на воздух. Бабушка попала в больницу с отравлением газом. Из Германии прилетела Вероника и нашла пансионат. Маська пыталась возражать, но тетя сказала как отрезала:

— Прекрати, Вета. Я ценю твою самоотверженность, но она неуместна. Ей нужен профессиональный присмотр, потому что дальше будет только хуже. Если есть возможность, глупо ее не использовать. Ты молодая девка, а она проживет еще лет пять или десять, забрав твои лучшие годы. В конце концов, решать мне, а не тебе.

Вот тогда было остро — и жутко до темноты в глазах.

И с тобой будет то же самое, заметил Змей.

А может, и нет, возразила Маська.

Скорее да, чем нет. Но ты можешь забить и жить дальше, не думая об этом. Если получится.

Борис сидел в машине, читал что-то в телефоне.

— Ну, все? — спросил он, заводя двигатель. — Я тут кафешку нашел недалеко, может, пообедаем?

— Не хочу, — Маську замутило от одной мысли о еде. — Но если ты хочешь…

— Да нет, не особенно, — посмотрев на нее, Борис нахмурился. — Вет, все так плохо?

— Да, — она откинулась на спинку и закрыла глаза. От мысли о том,