Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

Как выяснилось, рано.

Где-то на полпути к Барселоне она искоса посмотрела на него, вздохнула тяжело.

— Борь… я тебе должна одну вещь сказать…

— О боже… — он закатил глаза. — Только не говори, что ты не девственница, я этого не переживу.

— Дурак! — Вета треснула его по колену. — Я… у меня… татуировка. Вот.

— Портрет Сэма на левой груди? — скептически хмыкнул Борис, цитируя древний анекдот. — Или как там его звали?

— Нет. Змей. На боку.

Девочка, какая ж ты смешная! Змей на боку. Небось сделала в период подростковой гормональной бури, а теперь отчаянно стесняешься. Спорим, у тебя в гардеробе нет ни одного бикини?

— Вета, а у меня здоровенный филин на плече. Офигически крутой. Правда, летом в серьезные места приходится длинный рукав надевать, но это единственное неудобство. Так что успокойся.

Смех смехом, а вообще-то ничего смешного, Вета, подумал он. Полюбишь ты меня или нет — это зависит от нас обоих. А вот полюбишь ли ты сама себя — это уже вопрос. Потому что у тебя с этим капитальные проблемы.

Глава 21

Иветта

Всю неделю, до самого отъезда, Маське казалось, что она спит. Вот сейчас проснется, а на столе лежит бумажка из лаборатории. И телефона Бориса в контактах нет, потому что удален и закинут в черный список.

Растакую-то мать, таких мужиков просто не бывает. Это какой-то белый единорог. Обо всем догадался, все понял — и все равно хочет быть с ней.

Да ладно! Не верю! Но очень хочу поверить. Хотя и страшно.

Да-да, шипел Змей, кусая за бок, таких не бывает. А если и встречаются отдельные реликты, то уж точно не про твою честь.

Заткнись, рожа!

— Ребят, — сказала она на последней репетиции, — а мы можем посиделки с тридцатого на завтра перенести? После концерта? У меня самолет тридцатого днем.

Это вызвало эффект разорвавшейся бомбы.

— Маська… — прошептала Ирочка, вытаращив глаза. — Это ты с тем, который на концерты приходил? И куда?

— В Испанию. Вроде.

Борис хоть и сказал, что билеты взял и гостиницу забронировал, но больше никаких подробностей не выдал. Так что и рассказывать было особо нечего.

— Круто! Ма-а-ась… а это серьезно у вас? — продолжала допытываться Ирочка. Сережа с Андреем тоже смотрели с интересом, и только по лицу Аллы пробежала… нет, не зависть, а что-то такое… грустинка.

— Пока не знаю, — засмущалась Маська. — Может быть.

В общем, посиделки новогодние перенесли, вечером после концерта пошли в ресторан. Впятером — Костя, как всегда, тихо слинял, не сказав ни слова. Никто не огорчился. Только в очередной раз покачали головами: да, надо другого тенора — но где ж его взять?

Всю ночь она вертелась, как на иголках. Даже живот начал ныть — то тут, то там. Бывало с ней такое в детстве, когда сильно волновалась, потом прошло. И вдруг снова вылезло.

Да потому что, наверно, давно так не волновалась. Причем волнение это было совершенно особое, столько всего в нем смешалось: и страха, и предвкушения, и нетерпения. И главным во всем этом, как ядрышко в орешке, был… ну да, чего уж там. Секс. То, как все будет.

Потому что не просто секс. Не только.

Она вряд ли смогла бы объяснить, почему так, но знала точно.

Наверно, и Змея сдала Борису в самолете от волнения. Заранее. Чтобы не было удивленного взгляда, когда ее разденет. Хорошо, если только удивленного. Хотя… если уж его грядущий Алик не испугал, что ему Змей. Это все так, травки-приправки. Если не раскапывать экзистенциальной сущности, а она и не собиралась.

Забавно, а у Бориса филин. Интересно, когда им обзавелся и что он для него значил тогда? А сейчас?

Маська вспомнила, как в марте летели в Карачи. Первый раз за границу. Она ведь даже у Вероники в Дрездене не была ни разу. Тогда получилось двенадцать часов с пересадкой. Сейчас — всего четыре, прямым рейсом, да еще бизнес-классом. Было немного неловко, но страшно приятно. Сидеть, вытянув ноги. Пить шампанское. Дремать, положив голову на плечо Бориса…

* * *

— Устала? — спросил он, глядя, как Маська плюхнулась на кровать и таращится на все вокруг глазами одуревшей совы.

Смотря для чего. Вообще — да. А так… нет.

Мы же не будем притворяться, что приехали сюда достопримечательности осматривать, правда?

Но и не прямо с порога, едва дверь закрыв.

Она всю неделю думала об этом. Наверно, тогда, после сложного разговора и диких поцелуев в машине все было бы проще.

«После боя сердце просит музыки вдвойне», так?

Но это было бы… нервно. Может, даже каплю истерично — с ее стороны, конечно. Потому что внутри мелко дрожало — взвинченно, все еще на грани слез. Сейчас тоже дрожало — но совсем по-другому. Тепло и сладко. И губы сами собой разбегались в улыбку.

— Ужин через полчаса, — Борис посмотрел на часы. — Пойдем?

Есть не хотелось. А вот кофе выпила бы. И, пожалуй, капельку чего-нибудь покрепче.

— А ты хочешь? — спросила осторожно.

— Да не особенно. Тогда, может, в бар?

Боря, я тебя иногда просто боюсь. Честно.

— Я в душ. Быстро.

Она вытащила из чемодана платье и косметичку, шмыгнула в ванную — пугающе роскошную. А потом сидела в холле перед баром и ждала Бориса. И все это было похоже на какой-то фильм. Подошел смуглый черноволосый мужчина, спросил что-то по-испански, потом по-английски. И вместо того чтобы жутко устыдиться своей безграмотности, Маська улыбнулась ослепительно, как на сцене, и ответила по-французски, что не понимает.

Появился Борис, в черной рубашке под серым пиджаком, без галстука — был в этом какой-то особый небрежный шик. Поцеловал легко, приобнял за плечи, и Маська заметила, каким хищно-сожалеющим взглядом окинули его две женщины за столиком у прохода.

Сели за стойку на высокие табуреты, заказали сухое розовое вино. Говорили мало, больше смотрели друг на друга, соприкасаясь пальцами, коленями. Мерцающий неоновый свет, голоса, музыка — все это было словно за мокрым от дождя стеклом. Весь мир — расплывчатый, неясный, где-то далеко.

Кружилась голова, шумело в ушах, сердце дрожало так же тонко и мелко, как пальцы.

Терпкий вкус вина. Запах его кожи и парфюма — свежего, как морская вода. Глаза — так близко… Хотелось окунуться в них, утонуть.

Нет, еще немного задержаться на краю бездны, балансируя, как канатоходец над пропастью. Совсем немного…

И все же тянуло, тянуло — ближе, еще ближе… Его