Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

— Вета… — сказал Борис, когда до смерти европейского старого года и рождения нового осталась всего минута. Официанты уже разлили шампанское по бокалам, и оно знобко стреляло искрами. И так же познабливало от этой грани между прошлым и будущим, которую особо остро ощущаешь именно под Новый год. — Я знаю, что нельзя говорить, какое желание загадываешь, но все-таки скажу. Я очень хочу, чтобы для нас с тобой наступающий год стал по-настоящему новым. Чтобы у нас все получилось.

— Я тоже, — улыбнулась Маська, и тут пошел обратный отсчет: весь зал хором считал оставшиеся секунды. А потом началось такое…

Вопли и визг, гуденье футбольных дудок, хлопушки и конфетти, звон бокалов и поцелуи.

— Содом и гоморра, — хмыкнул Борис.

— Зато законно можно целоваться, не шокируя благопристойную публику, — Маська уцепилась за лацканы его пиджака и подтянула к себе.

________________

* Peix (каталанск.) — рыба. Имеется в виду скульптура Фрэнка Гери в Олимпийском порту Барселоны

Глава 22

Борис

Все было бы идеально, если б только идеальное существовало в природе. Нет, все шло великолепно. Барселона, Новый год. Секс — за исключением одной мелочи, на которую, наверно, не стоило обращать внимания, но он все же обратил.

Альцгеймера вынесли за скобки, однако Борис прекрасно понимал: вынесли временно, а так он всегда будет в их с Ветой отношениях невидимым третьим. Главная задача — не позволять ему тянуть одеяло на себя. Пусть сидит тихо в уголке и курит бамбук.

Но вот четвертый — блин, это уже прямо какая-то шведская семья! — его напрягал гораздо сильнее. Потому что Алик то ли будет, то ли нет, а вот чертов Змей присутствовал здесь и сейчас. В буквальном смысле чертов.

Когда Вета в самолете сказала про татуировку, Борис списал все на обычные подростковые комплексы, которые почему-то не прошли с возрастом. Оценил по себе, потому что сам набил филина в шестнадцать лет, когда ну очень хотелось быть — или казаться? — крутым. В шестнадцать девочки еще не слишком ценят интеллект, а Борис тогда хоть и занимался спортом, все равно выглядел малость дрыщевато и не малость прыщевато. Рейтинга филин ему не добавил, но нравился и никаких неудобств не причинял.

«Змей», сказала Вета, и он подумал, что это какая-нибудь кобра. Или дракон. Все оказалось намного хуже. Падший ангел — это не просто комплексы, это глубже. И гораздо сложнее. Сама по себе татуировка ему не мешала, хотя, по правде, выглядела довольно безобразно и Вете, нежной и женственной, совершенно не шла. Не нужно было быть психологом, чтобы понять: Змей стал материальным выражением бунта против жизненных установок, причем не вложенных, а вбитых лопатой. И бунт этот, судя по нескольким моментам, которые он успел заметить раньше, был неудачным. Глупая фраза о том, что обычно она не такая дикая нимфоманка, подтвердила это железно.

Потому что он еще не встречал настолько чувственной и отзывчивой в сексе женщины. О такой можно было лишь мечтать. Но, кажется, кто-то припорошил ей голову, что секс — это постыдно. И хотя Вета с этим явно была не согласна, что-то такое в глубине все же плескалось. В той глубине, где у каждого живут свои чудовища.

Интересно, кто же это был? Бабушка? Вета как-то вскользь обмолвилась, что в детстве ходила с ней в церковь, но вообще разговоров о религии избегала, как чего-то неприятного.

Обсуждать эту темную тему сейчас было не к месту и не ко времени, но Борис понимал: рано или поздно она всплывет. И тогда гипотетический Альцгеймер покажется милой чепухой.

Впрочем, кое-что прорезалось уже сейчас.

* * *

Новогодней ночью они надолго в ресторане не задержались. Полюбовались вместе со всеми фейерверком с балкона, немного потанцевали и вернулись в номер — продолжать начатое в прошлом году.

— Я бы не отказалась весь этот год так провести, — сказала Вета новогодним утром — хорошо за полдень.

— И не только этот, — согласился Борис. — Хотя иногда из постели все-таки придется вылезать.

— Ладно. Давай вылезем. Посмотрим немного на Барселону не с балкона. Всего-то полтора дня осталось.

Договорились, что второго покатаются по городу на туристическом автобусе, а сейчас просто погуляют по центру. Доехали на метро до площади Каталонии, оттуда пешком по бульвару Рамбла с заходом на центральный рынок Бокерия, где перекусили омаром, запивая белым вином. Сворачивали в узкие боковые улочки, выпили кофе на Королевской площади, вышли к Старому порту, а оттуда по набережной, нога за ногу, обратно к гостинице.

Разговаривали о чем придет в голову, пока Борис вдруг не назвал Вету полным именем.

— Когда ты так говоришь, мне даже начинает нравиться, — улыбнулась она. — Иветта…

— Я так и не понял, почему тебе не нравится. Красивое же имя.

— Красивое, но… Ну какая я Иветта? Оно мне совершенно не подходит.

— Неправда, — возразил Борис. — Я уже говорил, оно тебе очень идет. Хорошо, как ты сама себя называешь?

— В смысле? — Вета чуть порозовела. — Сама для себя?

— Ну вот если спрашивают, как тебя зовут, что первое в голову приходит? Не то, что говоришь, а именно первая мысль? Ну вот я, например, для себя Борис, а не Боря, не Боба и не всякое прочее, как меня еще называют.

Она покраснела сильнее. Долго молчала, потом все-таки сказала, глядя на море:

— Мася. Нет, Маська.

— Почему? — опешил Борис и тут же вспомнил: действительно слышал это от кого-то из ее певцов.

— По фамилии. Максимова — Макся — Мася. Маська. Так в музыкалке звали, потом в училище перекочевало. И в хор.

— Да понятно, что по фамилии. Но почему ты так себя зовешь? Может, конечно, с их стороны это по-дружески, но знаешь… режет ухо. И, кажется, тебе самой не нравится, — она молча покачала головой. — Вот уж это имя тебе точно не идет. Что-то такое… пренебрежительное. И знаешь… — Борис не собирался об этом говорить, но не удержался: — Говорит о твоем отношении к себе.

Глаза Веты налились слезами, и она уткнулась носом в его плечо.

— Наверно. Я тебе не рассказывала… Когда мы с Володькой расстались, он в тот вечер сказал, что мы — наш ансамбль — сборище лузеров. Для меня это стало последней каплей. Одно дело, когда ты думаешь об этом сама, и совсем другое — когда такое в лоб говорит мужчина, за которого собираешься замуж.

— Ага, — Борис обнял ее за талию. — То есть ты считаешь себя лузером, для которого кошачья кличка — самое подходящее имя?