Развод. Чао, пупсик! - Лолита Моро

— Я ем. Иван Степанович каждое утро привозит мне свежую еду.

Это была правда. Шофер доставлял картофельное пюре, запеченную тыкву, брокколи, котлетки из индейки и всякое такое полезное. Фри, гамбургеры и латте я добывала сама. И много чего еще, чем богат фастфуд. Я ни в чем себя не ограничивала, просто во мне совсем не осталось места. Все жизненное пространство занял младший Кузнецов.

— А сейчас? — справедливо допрашивал Серега. Сделал ко мне несколько шагов. Остановился в десяти сантиметрах. — я закажу омлет и пару-тройку бифштексов. Я есть хочу. Нет. Я сам сделаю.

Я спрятала глаза в картину на стене. От любования Серегой у меня началось слюноотделение. То ли от кулинарных перспектив, то ли от его мужественного решения приготовить эти самые перспективы. Я хотела к нему прикоснуться. Особенно губами в шею. Потом в подбородок. Следом в губы…

Я подперла себя руками в поясницу и пошла в спальню. Надо полежать.

Я проснулась ночью. Вернее, уже под утро. Мочевой пузырь дал сигнал. Я побрела в туалет и в душ заодно.

— Давай съедемся, Мила.

Я чуть не упала в ванной от неожиданности. Обернулась.

Сергей стоял с полотенцем в руке и смотрел на меня огромными глазами.

— Чо, уставился! Выйди вон, Кузнецов! Совсем совесть потерял! — я возмутилась и закричала с перепугу.

— Да причем здесь совесть! — повысил он голос в ответ. — Совесть тут причем, Милка! Тебе нельзя быть одной! В твоем состоянии это опасно! Вот!

И он показал рукой на красную широкую полосу от поддерживающего пояса на животе. Я уснула в бандаже. Пялился бесстыже на набухшую грудь и выпирающий пупок.

— Прекрати на меня пялиться! Выйди отсюда! Убирайся! — я раскричалась и разрыдалась.

— О, Господи!

Серега завернул меня в простыню и подхватил на руки.

— Ого! Это сколько же в плюсе, детка? — ухмыльнулся он.

— Двадцаааать, — ревела я.

— Как же ты ножки свои тоненькие передвигаешь под такой тяжестью?

Он принес меня в столовую на диван. Потом притащил еще полотенец, вытирал волосы. Я устала реветь и отпихнула его руки от себя.

— Все. Я дальше сама! Как ты посмел подглядывать!?

— Я не подглядывал. Я любовался, — ухмыльнулся Кузнецов.

— Почему ты торчишь тут ночью?

Я с трудом выпуталась из влажной ткани.

— Я приготовил еду, поужинал и лег спать. Я сделаю тебе чай, — он не уставал улыбаться.

Я села удобней и позволила укутать себя в одеяло. Потом он подсунул мне под спину подушки. Все-таки господин советник с чайниками-чашками — зрелище редкое.

Сергей прикатил к дивану столик с едой. Сел рядом и положил руку на голую коленку.

— Руки! — выступила я.

Кузнецов тут же поднял руки вверх. Потом сказал:

— Какао? Уже почти утро.

Солнце и вправду заглядывало в окно и отражалось в хроме чайника. Я кивнула.

— Давай съедемся, Милка, — снова сказал бывший. — Честное слово, мне так будет спокойнее.

— Разве это имеет значение?

Он поднес к моим губам половинку бутера с сыром. Как в старые добрые. Я открыла рот и слопала.

— Что? Какое значение?

— Твое спокойствие разве имеет значение?

Я глотнула горячего напитка. Ммм! Я люблю горячий шоколад.

— Раньше имело, — ответил советник.

— Раньше было раньше.

Я положила на крекер помидор, кусочек бри, дольку лимона и форельку. Поднесла к губам мужчины. Он проглотил и причмокнул. Допил какао из моей чашки.

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне, так будет лучше для всех, — заявил советник.

Встал, ушел на кухню. Вернулся с водой и молоком.

— Раньше считалось, что лучше для всех — это разъехаться как можно дальше, — начала я.

Сергей взял мою руку со стола и поцеловал.

— Как ты говоришь, солнце: раньше было раньше. Предлагаю в третий раз — давай съедемся.

Он и вторую руку мою захватил. Держал в теплых ладонях и заглядывал в глаза:

— Тебе точно я нужен. Мила.

— Я не хочу к тебе. Мне и дома хорошо.

Я освободилась. Натянула майку на живот и попыталась опустить дальше.

Серега хмыкнул.

— Не смей тут хмыкать! — я топнула ногой, — Не смей смеяться! Расхмыкался! Что значит: давай съедемся? Я тебе вокзал, что ли? Съехался-разъехался!

Кузнецов поймал меня за коленки:

— Не нервничай, Милка! Тебе нельзя.

— Убери свои грабли от меня! Раскомандовался! Опять руки распускаешь?!

— Чего ты хочешь? Что сделать, что бы ты согласилась? Скажи, я сделаю.

— Не знаю! Не знаю!!!

Тут я страшно захотела в туалет и помчалась. На девятом месяце медлить нельзя.

ГЛАВА 25. Хорошие концы

Кузнецов коснулся моей щеки на прощание, кинул «До вечера!» и отчалил в неизвестном направлении. Он вообще был немногословен с утра. Ночевал, наверное, у себя дома, не знаю, он мне не докладывал. Но приехал рано, в своей жаворонковой манере, еще семи часов не было. Сам открыл дверь, увел ключи, скорее всего из домика бабы-яги в коридоре. В восемь утра, как положено, явился Иван Степанович, и о-очень удивился. Молочная каша уже была сварена и даже наполовину съедена новым обитателем. И в кухне несло кубинской сигарой. Дед Иван сделал выговор нарушителю порядка и громко постучался ко мне в дверь, как у нас заведено. Я крикнула:

— Встаю!

Серега ждал меня с поцелуем у двери ванной. Я пожелала ему доброго утра и сделала вид, что ничего особенного не происходит. Потом постоянно натыкалась на его задумчивый, молчащий взгляд.

— Теперь бывший тебя возит? — спросил Старов. Пришел в Галерею раньше всех.

— А твоя ненаглядная? Спит еще? — я отважилась приколоться.

Глеб поджал губы:

— Не имею понятия. Если спит, то не со мной точно.

На безупречно гладком его лбу пролегла вертикальная складка. Будто он сильно задумался еще накануне, а раздуматься не смог.

— А я надеялась, что вы помирились, — со вздохом пробормотала я.

— Мы не можем, — Глеб тоже вздохнул. — У нас непримиримые противоречия.

Возможно, он ждал, что я спрошу какие. Но я не отважилась. Эгоистично сдрейфила. И сбежала в левое крыло собрания. К «северянам», как называла поклонников и последователей Рокуэлла Кента в нашей коллекции умница Октябрина.

Она пришла после обеда. Привела с собой разношерстную компанию, мнящих себя специалистами, художественно образованных людей. Наполнила унылые коридоры энергией и разговорами. Жаль, что Глеб к тому моменту, выпросив у меня ключи от машины, исчез, растворился в летней суете Города.

— Где этот неудачник? — спросила подруга, падая в кресло рядом. Одета в фиолетово-розовое бохо в индийских огурцах и невообразимых ошметках оборок и кружев. Снова едва сорок лет на независимом лице.

— Слонялся тут, как слон, и уехал куда-то, — ответила послушно