Голубой ключик - Лариса Шубникова

— Вот вы о чем... — он взял чашку сделал глоток. — О волшбе Кутузовых я рассказывать не стану. Не обессудьте.

— Я вижу... — Софья не успела договорить: дверь распахнулась и на пороге показался Родька.

— Лексей Петрович! Депеша! Верховой привез! Сказал, дело спешное! — мужик подал письмо с печатью Совета чародеев.

Бартенев взял послание, сломал сургуч и принялся читать. Софья же следила за ним с любопытством, замечая и суровую складку меж бровей, и то, как становится серьезным и вдумчивым его взгляд.

— Вели седлать Яшку, — коротко бросил Щелыковский леший. — Немедля.

— Слушаюсь! — Родьку как ветром сдуло.

— Софья Андревна, придется покинуть вас. Дело, и впрямь, спешное. Меня не будет три дня, еду в Кострому. Прошу вас ничего не бояться. Волшба у Кутузовых непростая, но вас она никак не касается. Держитесь рядом с Верой, она сможет успокоить и защитить. Не удивляйтесь, она из рода Которковых, а они кое-что в этом смыслят. Дар ее невелик, но и его достанет, чтобы ваша тревога ушла.

— Хорошо, — Софья вздохнула легче и обнадежилась. — Если вы просите верить ей, я так и сделаю.

— Надо же... — он смотрел пристально, глаза его блестели, взгляд обжигал. — Мои слова не пустой звук для вас? Отрадно.

— Весть дурная? — Софья указала на депешу.

— Пока не знаю, — он нахмурился. — Дождитесь меня.

— Дождусь, — она кивнула. — Добрый путь.

— Не прощаюсь, — Бартенев пошел было к двери, но на пороге обернулся: — Ничего не бойтесь. И...

— Что? — она подалась к нему.

— И почаще носите этот платок. К лицу, — сказал и ушел.

---

Ногой пнул — в кулачных боях категорически запрещалось бить ногами.

Глава 12

— Алексей, да погоди ты! — полнотелый чародей бежал за Бартеневым. — Ух, проворный, не догнать. Вот она молодость, не то что старые телеса. Да погоди, уймись. Давай поговорим.

— Юрий Вадимыч, какие ж еще разговоры? На Совете все обговорили, — ответил Алексей и распахнул дверь своего костромского дома. — Зайдешь?

— Зайду! — поживший чародей вошел в переднюю, скинул тяжелую шубу на руки Семёна, какой молча принял одежду и тихо ретировался.

— Будь гостем, — Бартенев указал на гостиную.

— Алексей...Алёша, ведь знаю тебя с младых ногтей, вижу, как бьешся на Совете с дуралеями, как жилы тянешь и сердце себе рвешь. Ну что поделать, если ничего не хотят слушать? Однако ты молодцом! Вон и московская губерния к тебе примкнула, и смоленская одумались. Казанская почти с нами, чуть надавить. Киевская всегда против была, иного не ждал. Но ты вспомни, что было год тому, вспомни! Как ты примчался с поля боя и упирался с ними! Ведь и половина Совета к тебе не прислушалась. А ныне что? А? Лёд тронулся, уж поверь мне, старому сычу.

— Юрий Вадимыч, присядь, — Бартенев угрюмо отвернулся к окну, не желая смотреть в глаза Кадникова: пылал злобой, досадовал на закостенелость умов, какие стали ленивы и отвергали все новое и непривычное.

— Присяду, пожалуй, — чародей тяжко опустился на диван, протянул ноги и утер вспотевший лоб. — Все силы выпил Совет этот треклятый. Вот же угораздило меня попасть в «Стужу». И ведь не избежать, не уйти от нее. Пережить только, да как? Ты верно говоришь, надо готовиться, надо дать отпор Карачуну*. Но и ты пойми, мороз грянет, погибнет все. Все, Алёша! Урожая не будет, стада издохнут, дичи неоткуда будет взяться. Люди вымрут! Мне ли не знать!

— Твоя правда, — кивнул Бартенев и присел напротив Кадникова. — Ты об этом знаешь лучше других. Волшба заставляет. Да, стада твои уполовинятся, но и сила Карачуна сойдет на нет, если не отдать ему жертвы. Не дадим, иным разом просить не станет, а потом обессилеет. Позабудут его, и вся мощь иссякнет.

— Верно. Но сколь смертей будет. Об этом ты подумал? Людишки перемрут от холода и голода! Не жаль тебе?

— Не перемрут! — Бартенев сорвался с места. — Запасаться надо! Жадность унимать! Мяса, зерна отдавать! Яковлевы сидят на своих амбарах, не хотят делиться!

— Алёшка, а об чародеях подумал? — увещевал Кадников. — Ведь и наши силы подломятся.

— Восполнятся. И ты это тоже знаешь. Первые два года будет тяжко, но потом станем сильнее. Ты вот что мне скажи, дядька, бывало, чтоб кто-то встретился лицом к лицу с Карачуном?

— Если и бывало, нам об том не узнать. Не выжили. Померзли.

— Я ведь спрашивал тебя, так ты все глаза отводил. Знаешь что-то? Почему не расскажешь? — Бартенев пытал пожилого колдуна.

— Отлезь, Лёшка, — дернул плечом Кадников. — На то я и третья глава Совета, чтоб помалкивать.

— Юрий Вадимыч, ты меня знаешь. Я болтуном не был никогда. Все, что скажешь, останется между нами.

— И не проси, — поживший чародей нахмурился.

— И как прикажешь выстоять против Совета? А? Вслепую биться? Про «Стужу» все знают, а вот про жертву — нет. Лишь то, что в «Русской волшбе» указано. А ты знаешь, ты все знаешь, — Бартенев надавил голосом. — Не веришь мне? Ну так ступай с Богом. Уж сам как-нибудь.

— Хорохоришься? — хмыкнул Кадников. — Сопляк. Весь в батьку своего. Упёртый. Ладно, обскажу. Но никому!

— Слово даю!

— Двести лет тому в Щелыкове отдавали жертву, так видали, что возле Голубого ключика отирался боярич Стрешнев. После к дому Кутузовых вышел обмороженный и издох у них на пороге. Да и батька твой... — Кадников осекся и умолк.

— Что? Что батька? Да говори ты! — Бартенев с трудом удержался, чтоб не схватить чародея за грудки.

— Что-что! То! — взъелся Юрий Вадимович. — Зазнобу его в жертву отдали. Он было побежал на выручку, да неудачно. Поскользнулся и ногу сломал. Насилу отыскали его в сугробах.

— Зазнобу? — Алексей опешил и присел. — Какую зазнобу?

— Вот с того и не рассказывал тебе, — вздохнул поживший. — Елена Рачинская. Ей восемнадцать стукнуло, так ее выбрали для Карачуна, та согласилась, пожалела людей. Добрая была и красавица, каких поискать. Твой отец и ополоумел. А уж когда забрал ее к себе Голубой ключик, так и вовсе угрюмым стал. Женился-то он уж потом сильно пожившим. Мамка твоя из вдов была, но мягкосердечная, хорошая, в летах. Потому и тебя народили поздно.

— Не знал... — выдохнул Бартенев. — Елена? Ты сказал — Елена?

Вмиг Алексей вспомнил странный свой сон и наказ отца звать Елену. Теперь сие понял, но изумился: приснилось то, чего он знать не мог никак. Вздрогнул, предчувствуя дурное, в каком ему самому отводилась непонятная роль. Промолчал, жадно слушая Кадникова:

— А то, что отец твой ногу переломил, так это все Елена. У женщин Рачинских по