Голубой ключик - Лариса Шубникова

class="p1">— Обещаю все рассказать, — он наскоро поклонился и пошел прочь, не в силах боле смотреть с синие глаза, наполненные теперь испугом. Бартенев знал, что изменить ничего не может, но был полон решимости сделать все, чтобы Софья выжила.

Бартенев прошел по двору, увидав мужиков у конюшни. Те, избитые и окровавленные, сидели возле дверей и утирали опухшие носы рукавицами.

— Что тут? — спросил грозно.

— Так эта... — поднялся полнотелый Ефим. — Лексей Петрович, помял нас кучер Глинских.

— Где он?

— Так эта... — Ефим шмыгнул носом, — связали. Кутузов сам приказал.

— Веди, — Бартенев шагнул в конюшню, чуть ослепнув от темноты после светлого морозного дня.

В углу на сене лежал Герасим, повязанный по рукам и ногам. Алексей прибавил шаг, а после приказал мужикам, какие следовали за ним неотступно, освободить.

— Явились? — прошипел злобно Герасим, потирая запястья. — Где носило вас? А? Что с барышней?!

— Жива, невредима, — Бартенев даже не злился, принимая свою вину. — Ступай во флигель, будь с ней все время. Поселись в комнатушке возле печи и смотри в оба.

— То-то же, — Герасим огрел Алексея злым взором и побежал вон.

Бартенев не задержался в конюшне и вскоре был в хозяйском доме: искал Веру, а нашел служанку Настасью, какая сидела в углу малой гостиной и тихонько плакала.

— Что тут? — Алексей поднял девушку.

— Ой, Лексей Петрович, — служанка зарыдала в голос, — Верочку Семённу заперли. Ой...

— Веди. Рыдать не смей.

После Бартенев торопливо шел за служанкой, какая привела его к дальней комнатке, где часто ночевали посыльные, какие приезжали к ночи и оставались до утра. Там на узкой лежанке сидела вдова, утирая слезы.

— Алёша! — Вера кинулась к нему. — Что с Софинькой? Ужель свезли к ключику? Нехристи! Алёша, миленький, не смогла уберечь! Скрутили и заперли!

— После, Вера, после, — Бартенев накоротко обнял вдову. — Собери вещи и ступай во флигель. Поселись там до времени. Ступай, не оставляй барышню одну. Вскоре и я приду.

— Я мигом, мигом! — Вера засуетилась. — Настя, иди, собери все и скажи снести, скажи, я велела!

Бартенев двинулся к своим покоям, крикнул Родьку, какой явился в борзе и встал столбом посреди комнаты:

— Лексей Петрович, и что ж теперь будет? — спросил мужик, уныло глядя в глаза Алексею.

— Не скули, — приказал Бартенев. — Собери сундук мой и снеси в малый флигель. Торопись.

— Слушаюсь-с, — Родька поклонился и начал хлопотать.

Бартенев прошелся по комнате, потрогал корешки книг, какие прочел раза по два, а то и боле, остановился и кинул взгляд на стол. Там на самой середине лежал том «Русской волшбы».

— От Соболькова привезли? — спросил Алексей у Родьки.

— Второго дня доставили, — ответил мужик, укладывая в сундук рубашки хозяина.

Бартенев кивнул и обернулся к окну, глядя на заснеженные ели и сугробы, на дорогу, какая вела от поместья, и вскоре увидал Кутузовых, какие шли к дому, с трудом переставляя ноги.

— Ну что ж, так тому и быть, — Алексей пристукнул кулаком по подоконнику, подхватил том «Русской волшбы» и пошел в переднюю.

Стоял недолго: дверь отворилась, и на порог ступило семейство.

— Алёша... — Кутузов попятился.

— Дошли, значит... — Бартенев сжал кулак. — Была б моя воля, выгнал вас сей миг, да не суждено. Творите родовую волшбу, держите защитный полог над Стужей.

— Это мой дом, — набычился Кутузов.

— Вон как, — Бартенев едва сдерживал ярость. — Твой говоришь? Ну так живи тут, если сможешь.

С этими словами, Алексей размахнулся и кинул в стену «Таран», мощный колдовской знак разрушительной силы. От пола до потолка пошли трещины, посыпалась каменная крошка и пыль.

— Алёша, сынок! — взмолился Кутузов. — За что?! Дом-то оставь!

— До обряда тут сидите, выбора нет. Потом от твоего дома камня на камне не оставлю. Ищи нового места.

— Алёшенька! — взвизгнула Ксения. — Тут Очаг! Как потом Стужу держать?!

— Очаг останется, дом — нет. Живите в лесу, исполняйте свой долг. Если б не обманули меня, я бы пожалел, а теперь добра от меня не ждите, — кинул Бартенев и вышел вон.

Он пересек двор, не замечая ледяного ветра и мороза, добрался до флигеля и толкнул дверь. Вошел в теплую переднюю — маленькую и светлую — скинул шапку и двинулся на голос Софьи, какой слышался от небольшой гостиной.

На пороге замер, не в силах говорить: барышня металась между Верой, какая рыдала на диване, и Герасимом, возле которого хлопотала Настасья, утирая ему кровь с лица.

— Да что ж это за потоп? — щебетала Софья. — Живы все, целы. Герася, больно? Ой, Верочка, эдак мы все утонем в твоих слезах. Ну будет, будет, голубушка. Хочешь горячего? Взвару ягодного не подать ли? Герася, тебе б рубаху чистую. Да за что ж они тебя? Настёна, ну перестань плакать. Ну ты-то чего?

Бартенев едва не выронил том «Русской волшбы», глядя на Софью. Именно теперь со всей очевидностью он понял: жертва она и никто боле. Отринув свои беды и испуг, барышня заботилась о других. Алексей с ужасом смотрел на девушку, какая — он знал наверно — согласится пожертвовать собой ради людей, добровольно отправится к Голубому ключику и отдаст свою жизнь взамен на благоденствие многих.

— Алексей Петрович, — Софья заметила его и улыбнулась. От той улыбки у Бартенева полыхнуло в груди, сердце зашлось громким стуком, а после остановилось, трепыхнувшись от тоски и скорой беды.

— Герасим, Настя, ступайте к печной, — приказал Бартенев. — Вера, будь добра, прикажи подать горячего взвара. И не плачь, теперь не до слёз. Найди в себе силы, ты нужна нам, как никто иной.

— Верно, верно, дружочек, — вдова засуетилась, неловко поднялась с дивана и выскочила за дверь. За ней потянулись заплаканная Настя и Герасим, во взгляде какого плескалась злоба.

— Сударь, пугать изволите? — Софья кокетливо улыбнулась. — Мон дьё, сколько огня в вашем взоре. Голубчик, так и вспыхнуть недолго.

Бартенев очень хотел успокоить ее, развеселить, но не нашел в себе сил. Сейчас он думал только о том, что придется рассказать ей о Стуже, о жертве, а потому и любовался ее беспечной улыбкой, какая — он знал — покинет ее личико и уже навсегда.

— Софья Андревна, — он шагнул к девушке и взял ее ручку в свою, — если бы я мог все изменить, я бы жизни не пожалел, но это невозможно. Я не стану просить у вас прощения, вы никогда не дадите его мне. Самое последнее, о чем я думал, так это о том, что мне придется стать вашим палачом. Возьмите и прочтите, вы все поймете, я уверен.

— Какая прелесть, — она приняла толстый том, протянутый Бартеневым. — Так уверены, что я умница? Голубчик, что ж