Голубой ключик - Лариса Шубникова

— Вы умница, — послушно произнес Бартенев и даже попытался улыбнуться, скрывая свою боль и ужас от предстоящего обряда.

— Так что мне делать? — глаза ее искрились лукавством. — Читать?

— Именно, — он кивнул. — Параграф «Стужа». Я вернусь позже и все вам объясню. Впрочем, вы и сами...

— Что? Что сама? Брошусь к вам? — она прыснула смешком. — Алексей Петрович, какой же вы хитрый. На что вы надеетесь, бессовестный? Что сможете снова обнимать меня?

Бартенев прикрыл глаза, мучительно подбирая слова:

— Да, я надеюсь, что снова смогу обнять вас, — сказал и посмотрел на Софью; та изумленно хлопала ресницами.

— Алексей Петрович, — она сморгнула, — что случилось? Зачем вы так смотрите? Что-то страшное, да? Вы здоровы? Может, запарить вам трав? Вы ведь с дороги, озябли, должно быть. Я мигом...

— Софья, — он тяжело вздохнул, — не думайте обо мне. Прочтите параграф.

Он не выдержал ее взгляда, в каком читалась искренняя забота и доброта, развернулся и вышел вон. После долго стоял, прислонившись спиной к стене, и сжимал кулаки в бессильной ярости.

---

Пассаж — (фр. passage) — неожиданный, обычно неприятный (или неприличный) случай.

Глава 15

Бартенев обошел малый флигель, потоптался возле комнаты Софьи и вновь двинулся мерить шагами гостиную, переднюю и коридор, ведущий в печную.

Снова сделав круг по флигелю, вернулся к покоям барышни, пытаясь угадать ее настроение: ждал слез, всхлипов иль крика. За ее дверью царила тишина, какая пугала Бартенева до вспотевших ладоней: он боялся за Софью, жалея, что не может быть рядом с ней, чтоб не добавлять ей горя своим присутствием. Он точно знал, что при всей ее доброте, она не будет рада встречам и беседам со своим палачом.

— Прочла ли параграф? — шептал Бартенев. — Поняла ли?

— Алёша, что ты тут? — подошла Кутузовская вдова.

— Отдал Софье Андревне том «Русской волшбы», — Алексей посмотрел на Веру, та ответила понимающим взглядом.

— Дружочек, тебя палачом? — спросила тихо.

— Меня.

— Софиньку никак нельзя оставлять одну, — засуетилась молодая женщина. — Пойду к ней, утешу. Да и расскажу ей все, что знаю о Стуже. Ты уж не ходи к ней теперь, лишний раз не печаль.

— Вера Семённа, ты... — он хотел спорить, да запнулся, зная, что она права.

— Твоей вины нет, не думай о том, — вздохнула добрая вдова. — И Софинька поймет. Дай ей время, дружочек. А я уж позабочусь о ней. И умыться отведу, и горячего принесу. Ступай отдыхать, тебе силы нужны. Теперь ты наша опора, иной нет.

— Не могу уйти, — Бартенев с отчаянием смотрел на дверь, за которой — он точно знал — страдает теперь девушка, укравшая его сердце.

— Крепись, дружочек, — покивала Вера. — Крепись.

Алексей круто развернулся и ушел в гостиную, где устроился на житье: во флигеле было всего лишь две малых спаленки, какие заняли Софья и Вера. Там он пометался от камина до окна, после присел на диван и уставился на мыски своих сапог. Сидел неподвижно, а вот мысли его хороводили, да и пришли туда, куда погнал их Бартенев.

— Настя! — крикнул и стал ждать.

— Чего изволите? — служанка опасливо заглянула в гостиную.

— Умыться, чистого белья и рубаху. Бриться неси. Поторопись.

Через половину часа умытый и начисто выбритый Бартенев стоял посреди гостиной, глядя как Настасья разжигает камин. Чуть прищурился от яркого огня, а после взял тяжелое кресло и вышел вон. Добрался до покоев Софьи, поставил свою ношу у ее дверей и уселся. Он сам не понимал, для чего это сидение, зачем этот караул, но чувствовал, что нужно так и никак иначе.

Из-за двери раздавался плачь Веры, глухие ее стенания, а вот голоса Софьи Бартенев не услыхал. Он сидел неподвижно, всеми помыслами своими и всем сердцем был он с барышней, жалея лишь об одном, что не может смотреть в ее глаза и быть рядом, чтобы облегчить ее горе и изменить ее участь.

Через час из покоев вышла вдова, утирая платочком мокрые от слез щеки:

— Алёша, ты... — он оглядела его, но бессильно махнула рукой и пошла прочь. Бартенев услышал лишь стук закрываемой двери ее спальни, и снова смотрел на стену в нелепом и бесполезном ожидании.

Через два часа, когда за окнами стемнело, явилась Настасья и поставил у ног Бартенева свечу. Хотела, видно, что-то спросить, да не решилась и ушла, всхлипывая. Еще через час у покоев показался Герасим, огрел злобным взглядом Бартенева и постучал в дверь Софьи:

— Барышня, отоприте, — попросил.

— Потом, Герася, после, — отозвалась Софья.

— Отоприте, — упрямился мужик. — Что ж одной-то там? Вы хучь скажите, что за беда?

— Иди, Герасинька, иди. — Голос ее звучал тихо, и в нем Бартенев не услышал слёз.

— Довольны? — злой Герасим накинулся на Алексея. — Что сотворили? Что?! Немедля увезу ее отсель!

— Не получится, — Бартенев не сердился за злобного. — Из Щелыково могут выйти лишь Кутузовы, я и Вера Семёновна. Поедешь, так защитный полог тебя остановит и вернет обратно к поместью.

— Волшба ваша козлячья! — Герасим сжал кулаки.

— Уймись. Поздно кричать. И взглядом меня не жги, я и сам так умею, да толку-то, — Бартенев вздохнул и привалился головой к стене.

Герасим взвыл и заметался по коридору:

— Софье Андревне не жить? — спросил, остановясь.

— Ее Карачун выбрал обреченицей*, — теперь уж Бартенев сжимал кулаки. — Софье Андревне выпала незавидная участь сойти в Голубой ключик, чтоб люди не погибли от холода и голода. Стужа у порога.

— Да твою ж... — Герасим удержался от сквернословия. — Так и знал. Шептались давеча в людской. Стужу эту проклятую поминали.

— Ну это мы еще поглядим кому и кого отдадут.

— Мыслишки есть? Так я с вами! — мужик кинулся к Алексею. — Говорите, что делать.

— Думать, — сказал Бартенев. — А ты ложись нынче у входной двери. Полезет во флигель Родька, гони его. Он хозяевам служит, придет разнюхать что и как.

— Сделаю, — Герасим со злобной ухмылкой стукнул кулаком об кулак. — Шкуру спущу, коли сунется. А об чем думать-то, сударь?

— Поговорю с Софьей Андревной, а там уж... — Бартенев запнулся, но не смолчал: — Теперь мы все в одной лодке, рассчитывать более не на кого. Ты да я, да Вера Семёновна. Вот и все наше войско. Герасим, не суетись, тише будь. До поры береги силы.

— Тише, ага, — мужик сплюнул зло. — Дело мне дайте! Инако умом тронусь сиднем сидеть!

— Завтра утром свези дровишек к Голубому ключику, — Бартенев дал приказ, зная, что всякий служилый, буде то матрос или солдат, должен быть занят. — Лошадей проверяй каждый день, будь готов сразу запрягать и гнать