Голубой ключик - Лариса Шубникова

— О, мон дьё, — она усмехнулась. — Заберите все.

Не дожидаясь его согласия, сотворила знак везения и послала Бартеневу, тот замер, пошевелил плечами и кивнул:

— Вот теперь все получится. Не знаю как, но чувствую, что смогу.

— Я бы отдала вам удачу там, у колодца. Не хочу, чтобы вы отморозили нос и уши.

— И как всегда не подумали о себе, — попенял он, глядя в ее глаза.

— Мне не поможет, поверьте. Пробовала и не единожды, — она вздохнула и привалилась к спинке дивана. — Сударь, неприлично сидеть ночью наедине с мужчиной. Вы еще и за руки меня держите. Позор ужасный.

— Очень вовремя вы вспомнили о своей репутации, Софья Андревна. И к месту. Однако не отчаивайтесь, я покрою ваш ужасный позор, — Бартенев шутил, но барышня видела его серьезный взгляд. — Обещаю, что возьму вас в жены, если останусь в живых.

Софья вздрогнула и поспешила встать с дивана. Она старалась не показать Алексею своей растерянности, спрятав волнение за шуткой:

— Вы не сможете прожить со мной и дня, Алексей Петрович. Станете придираться и ворчать. Помнится, вы называли меня неуемной стихией и сетовали, что не выносите хаоса.

Бартенев поднялся и подошел ближе:

— Стало быть, придется жить с этим проклятием, — он покорно покивал. — Иных возражений нет?

— Очень даже есть, сударь, — Софья отчего-то испугалась его темных глаз, в каких билось нешуточное пламя. — Я не давала вам согласия. Станете принуждать?

— Стану, — он сделал еще один шаг и встал так близко, что Софья опять почувствовала его аромат, какой хорошо помнила.

— Что за причуда? — она опустила голову, надеясь скрыть от него непрошенный румянец.

— Теперь мне стал понятен замысел Кутузова. Он пригласил вас в Щелыково задолго до обряда с одной лишь целью, чтобы вы вскружили мне голову, — Бартенев не шутил: об этом говорил его огненный взгляд. — Вам это удалось. Да и он не прогадал. Теперь Кутузов уверен, что я на волосок от смерти, а он — от моего золота.

— Алексей Петрович, зачем вы так шутите? — Софья попятилась к двери. — Зачем такие слова? Обещайте, что не станете рисковать своей жизнью ради меня.

— Ради вас я готов сжечь целый мир. И сгореть вместе с вами, если иного выхода нет, — он обжег ее взором и сильно.

Софья почувствовала, как ее сердца коснулась горячая волна радости, на миг заставив позабыть о близкой смерти. Однако чудесное мгновение окончилось быстро:

— Я прошу вас больше не говорить со мной об этом. Никогда, — она судорожно вздохнула, стараясь удержаться от рыданий. — И это никогда продлится недолго. Доброй ночи, Алексей Петрович.

Не оборачиваясь она вышла из гостиной и поспешила к спаленке, чтобы спрятаться там и выплакать свое горе от несбывшейся любви и скорой смерти.

---

Духовная — завещание.

Глава 17

— Софья Андревна, я слышу ваши шаги, — Бартенев стоял у покоев барышни, прислонившись плечом к стене. — Нет, если вам угодно бродить ночь напролет, то я ничего не имею против. Но сдается мне, это не в вашем характере. Вам скоро надоест, приметесь рыдать, и тогда мне придется выломать дверь.

— Сударь, я не заставляю вас слушать мои шаги, — раздался голосок Софьи из-за двери. — Вы можете уйти к себе и лечь спать. Уж поверьте, от этого всем станет легче.

— Вы так думаете? — спросил Бартенев, прижав ладонь к дверной створке.

— Я уверена. Быть может, мне хочется провести свои последние дни в покое и молчании, а тут вы со своими репримандами* и поучениями.

— У меня не только реприманды, — возразил Бартенев, оглядевшись. — Есть кресло и свеча. Готов поделиться.

Алексей прислушивался, надеясь, что Софья откликнется на его призыв, но за дверью было тихо, равно как и в коридоре. Он вздохнул, прислонился спиной к стене и принялся ждать, глядя на тени, какие метались по потолку в причудливом танце. В углах клубился мрак, за оконцем темнела морозная ночь, в сердце — шел жестокий бой между горем и счастьем, причиняя Бартеневу невыносимые муки. Он пылал любовью, но чувствовал дыхание смерти за спиной, зная, что ее безжалостная жатва унесет не только жизнь Софьи, но и его: Алексей знал наверно, что не сможет остаться жить, проводив любимую за грань. Он сравнивал себя с отцом, помня несчастливую его историю, и это сравнение ему не нравилось.

Не то чтобы Бартенев был впечатлителен иль несдержан в своих проявлениях, но находился на грани душевных сил. При этом ощущал радость, и именно от того, что вспоминал взгляд Софьи, какой достался ему давеча в гостиной; в нем он увидел то, на что надеялся: горячий и сердечный интерес. Алексей спорил сам с собою, понимая, что теперь не время для дел амурных, но догадывался, что другого может и не быть.

— Сударыня, не упрямьтесь, выходите, — настаивал он. — Вам представится редкий случай увидеть меня рыдающим.

— Вы собрались плакать? — ее голос прозвучал совсем близко к двери, дав понять, что девушка прислонилась к створке. Бартенев и сам шагнул ближе, чтобы не пропустить ни единого ее слова и вздоха.

— Такого намерения не было, однако, я не могу оставить вас рыдать в одиночестве. Поверьте, это щедрое предложение.

Ответом ему стал тихий смех, а после дверь приоткрылась, и в щелку Бартенев увидел блестящий синий глаз барышни Петти:

— Вы ни за что не заплачете.

— Я постараюсь.

— Не верю, — вздохнула Софья и вышла в коридор.

Бартенев не смог отвести глаз от стройной девушки, одетой в бархатный шлафрок, из под какого выглядывал краешек ночной рубахи. Софья накинула на плечи давешний белый платок, смотрелась хрупкой и невероятно нежной.

— Хотите поболтать? — Бартенев указал на гостиную.

— Поболтать? — она шагнула навстречу, любопытствуя.

— Именно. В гостиной.

Софья долго смотрела на него, потом покачала головой:

— Вы утомлены, Алёша, и бледны, — она положила ладошку на его плечо. — Прошу вас, отдохните. Нам всем нужен сильный Щелыковский леший, чтобы выжить.

— Поверили в меня? — Бартенев встрепенулся и сделал шаг к барышне.

— Я очень хочу жить, — она вздохнула. — И совсем не хочу, чтобы вы погибли у Голубого ключика. Для этого вам нужны силы, так извольте отдыхать, есть и пить.

— Всенепременно, — он кивнул и потянулся обнять тоненькую девушку.

— Уберите все ваши руки, — она стукнула его по запястью. — Опять хватаете меня, не спросив.

Бартенев смотрел на Софью, узнавая в ней ту самую стихию, которая покорила его в день знакомства: глаза ее сияли кокетством, улыбка — лукавством. Он бы дорого дал, чтобы она осталась именно такой, а