Голубой ключик - Лариса Шубникова

Святобор — главное лесное божество в славянской мифологии, олицетворение вечно живой природы.

Глава 16

Софья едва ли понимала, что говорит Бартенев. Она сидела на диване, выпрямив спину, накинув на личико улыбку, и старалась удержаться от слез.

Барышня прекрасно понимала, что ничего не получится, что все усилия Бартенева напрасны, и сама себе виделась рыбкой, какую поймал для нее Герасим на ее пятнадцатилетие; два года тому мужик с разрешения опекуна взял барышню на Волгу и научил рыбачить. Софья помнила, как выловил он серебристую плотву и кинул на берег; рыбка билась, виляла хвостом в попытке добраться до реки и не смогла. Мужик подхватил ее, бросил в сеть и опустил в воду, где плотвичка ожила и забарахталась. Тогда барышня поняла, что сие не спасение, а всего лишь бессмысленная надежда и отсрочка смерти, и вышла правой: окончив удить, Герасим достал рыбу, нанизал на прут и понес от Волги. Вскоре плотва перестала дергаться и погибла.

Вот теперь Софья думала о себе, как о давешней рыбешке: усилия Бартенева давали призрачную надежду, но не избавление. Она бы не притворялась спокойной, но не смогла огорчить Алексея, не посмела свести на нет его старания. Софья видела, как тяжко ему теперь, как изгибаются сурово его брови, и сколько в глазах отчаяния, какое он пытался скрыть.

Меж тем Верочка приободрилась и сыпала вопросами, Герасим же поддакивал и решительно стучал себя кулаком по коленке. Служанка Настасья застыла столбушком возле двери и, затаив дыхание, слушала господ, прижимая к груди медный поднос.

— Алёша, дружочек, и что ж будешь делать, когда явится Карачун? — спрашивала Кутузовская вдова.

— Вера Семённа, я буду делать то, что умею лучше всего, — Бартенев говорил уверенно. — Торговаться и воевать. Если не получится первое, приму бой.

— Лексей Петрович, а об чем торговаться-то? — Герасим выпучил глаза. — Чай, не надо ему ничего. Неужто злата посулите?

— Герасим, я просил тебя думать, а ты что ж? — попенял Бартенев. — Вот как мыслишь, отчего Стужа пришла годом раньше?

— А пёс его знает, — мужик почесал макушку. — Может, Карачун так веселится.

— Он не веселится, Герасим, — покачала головой Вера. — Он жертву ждет.

После ее слов повисло тяжелое молчание, все посмотрели на Софью, какой понадобилось много сил, чтоб не отпустить беспечную улыбку с лица.

— Стужа пришла раньше потому, что у Карачуна стало меньше сил. Ему нужна жертва сейчас, а не через год, — Бартенев нахмурился и отвернулся от барышни. — Раньше мороз означал неминуемую смерть: ледяная зима, студеная весна, гибель урожая, скота и дичи. Холод и голод. Теперь иначе. Есть и зерна про запас, и солонина дольше хранится. Равно как и то, что есть приказы, какие уговариваются меж собой и перевозят провиант туда, где голодно. Губернии в союзе друг с другом. Карачуна стали меньше бояться, а стало быть, вспоминают реже. Позабытое зло теряет силу. Вот на том и думаю сыграть, предложить ему кое-что. Но тут иная беда, и она меня тревожит.

— Что за беда? — спросила вдовая.

— Возле Карачуна ничто не выживает. Один лишь Голубой ключик противится морозу и не леденеет. Начну торговаться, на это потребуется время, а в те минуты Стужа погубит... — Бартенев запнулся, сжал кулаки, — погубит Софью Андревну. У меня в крови боевая волшба, я, быть может, выберусь и дойду до дома, обмороженный, как боярич Стрешнев в свое время.

— И что ж делать? — Герасим озлился. — Что?!

— Искать, как согреться у колодца, — Алексей обернулся к Вере. — Ты Которкова, у тебя в крови защита, так измысли волшбу, чтоб хоть на малое время сохранила нас у ключика.

— Дружочек, да как же? — вдова растерялась. — Эдакое колдовство мне неведомо.

— И все ж подумай. Иначе...

Все умолкли, снова посмотрели на Софью, а она прикипела взором к Бартеневу, подумав, что никогда еще не виделся он ей таким красивым и сильным; соболиные брови сошлись у переносья, губы сурово сомкнулись, темные волосы блестели в пламени свечей, оттеняя смугловатую кожу. Она прощалась с ним теперь, жалея, что напрасно тратила время на пикировки, вместо того, чтобы узнать его лучше. Не к месту вспомнила Софья его крепкое объятие, запах свежей рубахи и лесной ягоды, каким повеяло на нее в краткий миг близости.

Она отчетливо понимала, что ей нужно не только принять свою горькую участь, но и облегчить удел тех, кто останется жить, проводив ее за грань. Потому и улыбалась сейчас, пряча слезы и сдерживая отчаянный вой, не желая огорчать людей, какие старались ее спасти.

— Нет, — твердо сказала Софья. — Алексей Петрович, я никогда не приму вашей жертвы. Я пойду к Голубому ключику одна, как и положено обреченице. Вы дождетесь Карачуна и свершите то, что нужно. Просто толкните меня в колодец и уходите. Он вас отпустит, вы — палач.

— Барышня, что ж вы такое говорите? — взвился Герасим. — Одна? Ни за что! Я с вами буду до конца! Плевал я на все! Замерзну и пусть! Мне терять нечего!

— Герася, миленький, обещай мне, что не пойдешь, — Софья постаралась не плакать, но не справилась: слеза покатилась по щеке. — Я такой грех на душу брать не хочу. Не могу. Не делай горше, голубчик, не делай.

— Софья Андревна, да я ж... — Герасим взвыл тихонько и схватился за голову.

— Верочка, полушай меня, — Софья встала и подошла к вдовице. — Я составлю духовную* на тебя. Имение отдать не смогу, недвижимое имущество отойдет казне. Нет у меня родственников. А вот денег немного есть. Так ты прими, и уезжай от Кутузовых, не хорони себя в глуши с дурными людьми. Купишь маленький домик под Костромой иль Кинешмой.

— Софиньк-а-а-а, — зарыдала вдовая. — За что ж ты так мен-я-я-я...

— Не плачь, голубушка, — Софья гладила Веру по волосам. — Герасинька, ты откупись от Глинских, а потом уж не оставь Веру Семёновну одну. Устрой ее.

— Барышня, а как жить-то? Как? Всякий день вспоминать, что отдали вас на смерть? — Герасим поник.

— Обещайте мне, — Софья утерла слезу со щеки. — Иначе не будет мне там покоя.

— Софья Андревна, о духовной после, — приказал Бартенев. — Сядьте и прекратите это прощание. Что? Что вы так смотрите? Я не дам никакого обещания, даже не просите. Если вам будет легче, то о Вере и вашем человеке я позабочусь. Соберитесь, скрепитесь и не отчаивайтесь раньше времени.

И снова наступила тишина, среди которой раздался грохот: Настасья выпустила из рук поднос, какой со звоном ударился об пол.

— Прощения просим, — девица нагнулась поднять оброненное. — Только вот как же Лексей Петрович позаботится