Голубой ключик - Лариса Шубникова

(лат. Galanthus — галантус). Народ очень хотел, чтобы весна поскорее наступила, но зима была настолько злой и холодной, что сумела запугать не только все цветы, но даже Солнце. Только маленький подснежник не испугался и сумел пробиться сквозь снег. Увидев эти цветы, Солнце выглянуло из-за туч и улыбнулось. Так и началась весна. Подснежник считается цветком надежды.

Глава 18

— Алексей Петрович, поезжайте уж, — выговаривала Софья. — Совершенно не понимаю, голубчик, вашего страха.

— Страха? — нахмурился Бартенев. — Ужаса, сударыня. Так тяжело поверить, что я тревожусь о вас и не хочу оставлять одну?

Софья на миг позабыла и свой ночной кошмар, и близость обряда, улыбнулась и кокетливо похлопала ресничками. После перекинула косу на грудь, поправила шапочку и легкой походкой направилась вон из флигеля. На пороге обернулась к Алексею:

— Шарман, месье, — проворковала нежнейшим голоском. — Вы такой милый, когда хмуритесь. Очаровательные бровки, се манифик.

— Софья, — Бартенев рассердился, — вы можете быть серьезны? Запомните...

— Ой, опять, — она махнула на него муфтой, какую держала в руке. — Снова будете наставлять, что мне можно и чего нельзя? Экий вы скучный. Право слово, зевать хочется.

Высказав все сердитому Щелыковскому лешему, барышня Петти вышла за порог, остановилась на крылечке, вдыхая свежий морозный воздух и жмурясь от яркого солнца, что едва взошло и окрасило высокие сугробы розовым.

— Мон дьё, как же я соскучилась по прогулкам! — она сбежала со ступенек. — Герася! Где ты?!

— Тут, барышня, — мужик подошел. — Эва как снег-то скрипит под сапогами.

— Так Стужа. А не проводить ли нам Алексея Петровича до поворота? Верочка сказала, что там кромка защитного полога, дальше нельзя.

— Сей миг! — Герасим заулыбался. — Эх, прокачу вас с ветерком!

— С каким еще ветерком? — Бартенев подошел неслышно и остановился за спиной Софьи. — Мороз страшный. Деревья трещат. Хочешь, чтоб простыла?

— Барышня? — Герасим не сдержал смешка. — Простыла? Скорей жареный петух вскочит и закукарекает. Сколь помню Софью Андревну, ни разу не хворала. Вечно зимой нараспашку бегалась, осенью под дождем скакала, так еще и в лужах полоскалась. Ох и доставалось ей от тётки.

— Герасинька, запрягай, — барышня шаловливо улыбнулась и пошла со двора, то и дело оборачиваясь на Бартенева, какой шагал за ней, хмурился и ворчал себе под нос. — Алексей Петрович, а что это вы там бубните, а? Опять стариковское взыграло?

— Взыграло, — Бартенев догнал ее и пошел вровень. — У меня стариковское, у вас — ребяческое.

— Завидуете? — хихикала барышня.

— Радуюсь.

— Чему же?

— Тому, что еще не сошел с ума, слушая вас. Чуть тронулся, только и всего, — Бартенев остановился у ворот усадьбы, глядя на хозяйский дом. Софья проследила его взгляд, увидав Ксению, какая подсматривала за ними из окна большой гостиной.

— Они не побеспокоят, — сказал Бартенев. — Вы теперь для них самое дорогое, поверьте. Хотите напугать Кутузовых, пригрозите отказом от обряда.

— Я не боюсь, Алексей Петрович, — Софья покачала головой. — Чего уж мне теперь бояться?

— Не говорите так, — он разозлился и сильно.

— Не буду, — она шагнула к нему. — Уж простите мне, не сердитесь. Поезжайте и ни о чем не тревожьтесь. Только возвращайтесь с добрыми вестями. Я надеюсь, сударь. Надеюсь на вас, как ни на кого другого.

— Вот то-то же, — он довольно ухмыльнулся и надел шапку, какую держал в руке. — Что вам привезти из Костромы?

— Ой, голубчик, а привезите мне шелковую рубаху, — Софья встрепенулась. — На обряд же надо идти в одной рубахе и босой. Только возьмите самую лучшую, ладно?

— Софья, — Бартенев изумленно разглядывал ее, — вы не шутите?

— Какие шутки? Если та прозрачная, которая приходила ко мне ночью, прежняя жертва, то я совсем не хочу выглядеть как она. Вы заметили, какой простой фасон? Ни вышивки, ни сборок на рукавах. Если уж идти к Карачуну, так хоть нарядной. Жаль, что прическу нельзя сделать, очень жаль. И откуда у Мороза такие фантазии, что обреченица должна быть непременно простоволосой?

Софья не то чтобы всерьез думала о нарядах, но привычка следовать совету почившей тетки Ирины, пересилила: та всегда говорила, что женщине пристало быть хорошо одетой при любых обстоятельствах, будь то праздник, поминки, крестины или смерть.

— Софья Андревна, я сдаюсь, — Бартенев смотрел на нее странно: и с нежностью, и с ярким блеском в глазах. — Будет вам рубаха. Да и не только она.

— А что еще? — Софья не сдержала любопытства и шагнула к нему ближе. — Что?

— А вот не скажу, — Бартенев склонился и прошептал ей на ухо: — Теперь мучайтесь неизвестностью. Считайте, что это месть за старика.

— Подарок? — Софья поежилась и хихикнула: его меховой воротник щекотал ее щеку.

— Подарок, — кивнул.

Барышня на миг забылась, засмотревшись не пригожего Бартенева, а после удивила саму себя: положила ладошку к нему на грудь, поднялась на мысочки и легонько поцеловала в щеку. Впрочем и отпрянула скоро, испугавшись собственной смелости.

— Это за подарок, — прошептала и опустила личико, полыхнувшее стыдливым румянцем.

— А за просто так? — Бартенев смотрел горячо, да так, что Софья едва не вспыхнула от его взгляда. Вспомнила и его крепкое объятие давешней ночью, и его губы на своей шее, и его слова, какие туманили разум.

— Алексей Петрович... — пролепетала барышня, не зная куда деться от его пламенного взора. Собралась было отойти, да он не пустил: взял за локоть и потянул к себе.

— Только лишь за подарок? Жадная, — попенял Бартенев, склонившись к ней.

— Мы не одни, — прошептала Софья, увидав вдалеке Герасима, и попыталась было отойти.

— А если б были одни? — удержал за руку, крепко сжав горячими пальцами ее ладошку.

Софья и хотела бы упрекнуть его в излишней настойчивости, быть может, в бесстыдстве, да не смогла. Потерялась, смутилась, но за собой знала, что эдакое бессилие делает счастливой, заставляя позабыть обо всем, кроме мужчины, что стоял перед ней; высокий черноглазый Бартенев волновал ее куда больше, чем Юрочка Пушкин, в которого она влюбилась еще подростком, увидав в церкви, аккурат перед Пасхой. Правда, чувства эти не выдержали испытания временем: иссохли за пару месяцев, скукожились и осыпались пылью, оставив по себе приятные воспоминания о том, как сладко ныло сердечко майскими ночами.

Она смотрела на Бартенева, забывшись и жалея лишь об одном: на счастье оставалось слишком мало времени. Быть может, это и стало причиной грусти, которая окутала, заставила померкнуть теплую радость и нежность, что затеплились в ней.

— Алёша, — прошептала тихонько, — как жаль, что мы не встретились раньше.

Он вздрогнул, взгляд его стал тоскливым, видно, в ответ на ее печаль. Бартенев прикрыл глаза на миг, а когда снова посмотрел, Софья увидела