Голубой ключик - Лариса Шубникова

в Рахманцевом переулке. Он нашел груды писем, да ни одно из них не было посланием почившего отца. В отчаянии разбил окно, но опомнился, дал денег испуганной служанке, наказав все прибрать, и вышел вон.

На улице сердито пнул сапогом сугроб, сел в седло и погнал Яшку по улице. Мчался не потому что спешил, а оттого, что не знал куда ехать: старался унять злобу, какая пышно взрастала на бессилии и безнадежности. На Русиной улице опомнился и повернул коня к дому старого друга отца, подумав, что тот может знать о письме, да застал лишь камердинера, какой и поведал ему, что хозяин уж который месяц в беспамятстве и никого не узнает по старости лет.

В сумерках, что злили Бартенева своей морозной прозрачностью и нарядностью, поехал домой. Дорогой увидал лавку, да и направил к ней уставшего Яшку.

— Есть кто? — спросил злобно.

— Милостивый государь, доброго вечерочка, — навстречу выпорхнула толстушка, одетая по последней моде. — Чего изволите?

— Белую дамскую рубаху. Самую дорогую, — проворчал, разглядывая груды шелка и лент.

— Сию минуточку, — проворковала модница. — На девицу или на мадам? Она, к примеру, как я или малютка?

— Маленькая, — вздохнул Бартенев, устало присел на диванчик и стянул шапку. — Чуть ниже вас и тоненькая. Найдите что-то из готового, но самое красивое.

— Непременно! — лавочница, несмотря на полноту двигалась легко. — Тут у нас все для стройненьких. Вот, посмотрите, и рукава со сборками, и шелк наилучший. Видите, как блестит? Портниха добавила лент на ворот, и теперь все такое покупают. Модно, сударь.

Бартенев бросил взгляд на рубаху, думая о том, что выбирает саван для любимой. От этих мыслей взъярился:

— Беру, — сказал гневно, напугав толстуху.

— Сию минуточку, — пролепетала лавочница и принялась торопливо заворачивать рубаху. — Извольте.

Бартенев щедро заплатил и вышел, спрятав сверток за пазуху, подивившись его легкости и тонкости. На улице тоскливо огляделся, но скрепился, собрался и снова помчался разыскивать тех, кто мог знать и о почившем отце, и о письме.

Поздним вечером, ничего не отыскав, возвращался домой. Проезжая мимо караульного дома*, остановил Яшку, а после — метнулся к распахнутым воротам. За бешенные деньги сторговал дюжину низовых фейерверков*, чтоб устроить для Софьи огненную потеху, какую она часто поминала. Служивые долго кланялись, обещая отправить все в Щелыково нынче же в ночь.

Потеху Бартенев придумал по дороге в Кострому, отринув мысль о кольце, какое хотел купить для нее. Решил, что шутихи ей понравятся, а вот колечко может опечалить, намекнув на помолвку, какой он грозился. Понимал Алексей и то, что кольцо суть есть подарок для него самого, а хотелось порадовать только Софью, и чтоб запомнила надолго.

— Надолго, — ворчал Алексей, вторя своим мыслям. — Надолго ли? Два дня осталось. Успеют ли найти Фокина?

В передней Бартенев скинул шубу на руки Семену, ушел в свой кабинет, запер дверь, но покоя не обрел. Насилу уговорил себя ждать утра и надеяться на добрые вести. Промаялся ночь, ворочаясь с боку на бок на жестком диване и ругаясь на верного Сёмку, что скулил под дверью, уговаривая хозяина пойти в мягкую постель на белые простыни.

Утро не стало добрым: вопреки ожиданиям, новостей не случилось. Бартенев послал еще десяток людей на поиски Фокина, щедро насыпав золота и повелев привезти письмо в Кутузовскую усадьбу. Затем собрался и уехал в Щелыково.

Гнал Яшку, торопился, не глядя на заметенные снегом дороги и вьюгу, какая собралась, да поленилась начаться: ветер поднялся, взвихрил снежную крошку, но быстро утих. У постоялого двора Соболькова Бартенев лишь попросил горячего сбитня, какого проглотил быстро, не разобрав вкуса. Потом долго мучил хозяина, наказывая встретить посыльного с письмом из Костромы, буде он приедет, и дать ему самых быстрых лошадей.

Сделав все возможное, Бартенев забрался в седло и поехал к усадьбе. Опять гнал, опять смотрел вперед себя, не отвлекаясь на искристые сугробы и елки в пушистых снежных уборах. До поворота доехал быстро, но придержал коня: аккурат к защитному пологу катился возок, а в нем сидели четверо, в одном из которых признал Алексей опекуна барышни, Михаила Ильича Глинского.

В тот миг увидал Бартенев вдалеке другой возок, каким правил Герасим, а в нем — Софью. Алексей хоть и был в смутных мыслях, обрадовался, что дитя, зная, что явилась встречать его, как и было уговорено. Знал как-то, что приехала не только за добрыми вестями, но и чтоб быстрей увидеться.

— Софья! — закричал Глинский и бросился было навстречу к ней, да стукнулся о защитный полог. — Софьюшка, синичка моя!

— Дядюшка? — барышня сошла с возка и опасливо приблизилась к опекуну; Бартенев видел горестный ее взгляд и недоверчивость, какая ясно читалась на ее прелестном личике.

— Синичка, детонька моя, — Глинский стянул шапку с головы и повалился на коленки. — Прости меня, прости!

— Михайла Ильич... — Софья бросилась к дядьке и упала на колена с другой стороны полога, прижав ладошку к прозрачной его поверхности, будто к оконному стеклу. — Дядюшка, миленький, ну что ты, что ты...

— Синичка, — плакал Глинский, вмиг состарившись в два раза против прежнего, — знал бы, что отправляю тебя в Стужу, так не отдал бы. Детонька, хорошая моя, думал есть у нас год, а оно вон как...

— Дяденька, встань, — заплакала Софья. — Встань, озябнешь.

— Пусть замерзну, пусть! — Глинский взвыл. — Мог бы, вместо тебя пошел! Мне б еще времени, хоть малую толику! Я б нашел другую какую, а тебя б отдал за Андрейку. Синичка, не знал я, что Стужа так близко. Обманули меня Кутузовы, обманули! Заговорили, навтолкали в уши, что в гости зовут, чтоб ты попривыкла, чтоб другим годом не боялась. Сонюшка, это мне наказание за то, что сам хотел их облапошить. А за тебя всю жизнь буду молиться. Кто ж дите свое любимое отдает? Это ж как сердце себе вырвать.

— Дяденька, хороший мой, не плачь. Не твоя вина, не твоя! Зла не держу, верь мне. Миленький мой, голубчик, тебя отцом почитала, так разве могу я обижаться. Как я рада, что вы все приехали, как рада, — Софья улыбнулась сквозь слезы. — Думала, что отдали меня и позабыли.

— И думать такого не моги, — Глинский утирал слезы шапкой, зажатой в кулаке. — Как узнали про Стужу, сразу к тебе. Наша ты, наша, синичка Сонюшка.

— Софья, — из возка Глинских вышел молодой человек, высокий и статный, — Софья, здравствуй.

— Андрюша, братец, — барышня улыбнулась, утирая мокрые щеки. — Как я рада тебе. И Митя тут, и Любочка.

— Сонюшка... — в возке зарыдала девица. — Сестричка...

— Ну будет тебе, — другой молодой человек, какого Бартенев определил, как Дмитрия,