Голубой ключик - Лариса Шубникова

Сколько лежала — не знала, будто пропала в небытие, в мечтах, каким не суждено было осуществиться. Выглянув ненадолго из-под одеяла, увидела в окно, что опустился вечер, а после снова спряталась и лежала неподвижно. Очнулась от того, что дверь распахнулась, ударившись об стену:

— Сударыня, из-под одеяла вы не увидите огненной потехи. Впрочем, если вам не интересно, я уйду смотреть без вас, — сердитый голос Бартенева раздался совсем рядом с кроватью.

— Потехи? — от удивления Софья села, скинув одеяло. — Какой потехи?

— Шарман, мадемуазель, — Бартенев засмеялся. — Лохматы и глуховаты. Боюсь, я поторопился с обручением.

— А я промедлила с отказом! — барышня торопливо пригладила волосы. — Не пойду за вас. Себе дороже. Эдак и ума можно лишиться, всякий день слушать вас.

— Узнаю барышню Петти, — он довольно хмыкнул. — Вставайте, лежебока. Ждут только вас.

— Алёша, правда, огненная потеха? — она встала с постели и смотрела с надеждой. — Неужели увижу ее?

— Увидите. — Его взгляд был уверенным, равно как и голос. — Вы все еще увидите, синичка Софья. У вас вся жизнь впереди. Жду на крыльце, поторопитесь.

Барышня засуетилась, бросилась умыться, после накинула на себя кунтушек и шапочку. Муфту не взяла, позабыв о ней, и побежала на улицу. Бартенева на крыльце не нашла, но услыхала, голоса, что неслись от рощицы, в какой стояла маленькая часовенка Кутузовых. Не думая, побежала туда, к свету, какой шел от фонарей, что держали в руках дворовые мужики.

— Софинька! — позвала Вера, укутанная в толстый платок поверх меховой шапочки. — Сюда!

Софья побежала, а когда увидала шутихи вокруг высокого костра, замерла в восхищении. Деревья, на каких густо лежал иней, виделись сказочными, огонь красил их причудливо и волшебно. Дым от горящих поленьев — белый и легкий — поднимался к ночному небу, на котором сияло множество звезд.

— Почтили нас своим присутствием? — улыбнулся Бартенев, показавшийся Софье очень красивым: в меховом кунтуше и лихо заломленной шапке. — Тогда начнем. Поджигай, Герасим!

— Ой! — барышня восторженно пискнула, когда загорелся первый огненный фонтан, а за ним — второй и третий. Вскоре вся поляна полыхала искрами, дождем пламени и яркими всполохами. — Ой!

— Вижу, довольны, — Бартенев встал за ее спиной.

— Алексей Петрович, голубчик, какая красота, — она не удержалась от слез. — Спасибо вам.

— Не плачь, — обнял, прижав спиной к своей груди. — Не люблю, когда плачешь.

— Алёша, — не выдержала, — Христом Богом прошу, не ходи за мной. Обещай, что будешь жить, обещай!

Он долго молчал, склонившись к ней, согревая дыханием ее висок, а после заговорил:

— Софья, выслушай меня, — сказал твердо, будто уверившись. — Когда ехал в Щелыково сегодня, думал о своей жизни. Оказалось, что и вспомнить-то нечего, кроме горького одиночества, войны и дел. Не жалуюсь, но и радоваться нечему. Когда тебя встретил, понял, что и мне счастья отмерено. Вздохнул, будто ожил. Без тебя я все равно что мертвец, так лучше у Ключика упокоиться, чем жить до старости в темной пустоте.

Софья замерла, обезмолвела, глядя на снопы огненных искр, какие кружили вокруг них, шипели и гасли, падая в белый снег.

— Алёша, — опомнилась, затрепыхалась и обернулась к нему, чтобы заглянуть в глаза, — опалила я тебя, теперь и вовсе сожгу.

— Глупая синичка, — в его глазах плясал огонь, — не опалила. Согрела, счастья подарила, на какое и надеяться не смел.

— Ты еще будешь счастлив, — уговаривала, зная уж, что не отступит. — Не твоя вина, что так сложилось.

— Не поняла, значит, — склонился к ней. — Это не кураж, синичка, это мое твердое решение.

— Все из-за меня, — выдохнула. — Не хочу. Не хочу!

— А если не хочешь, так не сдавайся, — глянул сурово.

Она вздохнула раз-другой:

— Что нужно делать?

— Молодец, — он встряхнул ее легонько за плечи. — Умница. Завтра я целый день буду у Кутузовых. Как ни крути, а рядом с ними мои силы приумножаются. Одна чародейская кровь. Ты будь спокойна, не терзайся, не трать силы.

— Хорошо, — закивала. — Пойду в часовню, молиться стану.

— Молись, — согрел взглядом. — И помни, что я рядом.

— Ты всегда рядом, — взялась за его воротник, потянула к себе и коснулась его губ своими. Бартенев отозвался мгновенно, будто того и ждал: подарил жарким поцелуем, какой оставил по себе и хмельную сладость, и полынную горечь.

— Алёша, отпусти, — выдохнула Софья. — Совсем я стыд потеряла...

— Мне жаль, — ответил Бартенев, прислонившись лбом к ее лбу.

— Жаль? — она все еще тяжело дышала после горячего поцелуя.

— Жаль, что не встретил тебя раньше. А встретив, не понял сразу, что ты та самая, — он крепко обнял и уткнулся носом в ее шею. — И вот еще, если увижу, что Андрей Глинский так смотрит на тебя, убью его. Уж не взыщи.

Софья моргнула раз, другой и...не удержалась от смешка:

— Это вы так ревнуете, сударь?

— Это я еще даже не начал, — сказал сердито. — Софья, предупреждаю, я сожгу его ко всем чертям. Одного заклятья «Пламя» достанет.

— О, мон дьё, — она смеялась и счастливо. — Думала, вы Щелыковский леший, а оказалось — Костромской ревнивец.

Глава 21

Бартенев вышел из часовни, сделал два шага к усадьбе и остановился, глядя на кровавый закат, какой виднелся меж елей, густо осыпанных инеем. Мороз звенел, трещал и сковывал воздух. Дышать стало так тяжко, что проще было лечь и замерзнуть насмерть.

— Господи, спаси и сохрани, — прошептал тихо Бартенев, обернувшись на часовню. — На тебя одна надежда, ничего иного не осталось. Если ж ты уготовил нам такую участь, то прошу об одном: ее не мучай. Подари смерть быструю, пусть заснет и ничего не почувствует.

Высказав страшное, Бартенев перекрестился, поклонился кресту и зашагал к усадьбе. Дойдя до ворот, увидал возок, а в нем Герасима, какой сидел нахохлившись, укрывши голову высоким воротником тулупа.

— Ну? — спросил Алексей сурово.

— Нет никого, — ответил мужик злобно. — С самого утра стоял у полога, ни одна харя не проехала. Плохи наши дела, Алексей Петрович.

— Кто там остался теперь? — Бартенев оглядывался на крыльцо дома Кутузовых, где встали в рядок домочадцы и творили последнюю перед обрядом волшбу: укрывали усадьбу, взывая к «Очагу», какой один лишь и мог сберечь от надвигающейся ледяной Стужи.

— Родька стоит у полога. Если что, прискачет, — мужик сплюнул. — Вера Семённа ночь не спала, все караулила письмо ваше окаянное. Да есть ли оно? А ну как сожгли? Сколь лет-то прошло?

— Не ной, — Бартенев сжал зубы. — И не смей ходить к Ключику.

— Не ходить?! — вызверился Герасим. — Барышню одну бросить?!

— Я с ней, — Бартенев сунул шапку, какую держал в руке, за пояс. — Стереги письмо до темени. Сразу после сумерек прячся с