Голубой ключик - Лариса Шубникова

— Смелый? — старик двинулся к Алексею и протянул посох, едва не коснувшись его лба. — Где моё? Отдай.

Бартенев не дрогнул, глубоко вздохнул и спросил:

— Пришел за последней жертвой?

— Говорить вздумал? — Карачун подошел ближе, но посоха так и не опустил.

— Тут и говорить нечего, — Алексей почувствовал, как сковало льдом грудь, спину, ноги. — Больше никто и никогда не отдаст тебе обреченицы. Прошло твое время, ты и сам знаешь. Но если оставишь ее в живых, тебя не забудут.

— Торговаться со мной? — Карачун не разозлился, видно, знал, что сила за ним. — Сюда иди.

Посох его указал на Софью, которая послушно двинулась к Морозу.

— Тебя не забудут, если я помогу, — слова давались Бартеневу невероятным трудом.

— Ты?

— Я. Хочешь истаять навсегда? Твоя воля, плакать по тебе не будут, — Алексей нашел в себе силы протянуть руку и схватить Софью за плечо. — А хочешь остаться на земле, выслушай меня.

Карачун склонил косматую голову к Софье, потянул носом, будто принюхиваясь. Потом долго смотрел на нее, но все ж ответил:

— Говори, человече. Если не по нраву придутся мне твои слова, встретишь лютую смерть.

Глава 22

Софья стояла неподвижно, глядя на прозрачную Елену, какая застыла посреди Голубого ключика, и боялась думать, что видит собственную участь: мучиться вечно между жизнью и смертью, укутавшись ледяным безмолвием. Один лишь озноб, какой бежал по ее спине, напоминал барышне, что она все еще жива: уже не чувствовала ни рук, ни ног, дышала тяжко и натужно.

Собравшись с силами, Софья подняла ворот шубы, укрыла мехом личико, а руки спрятала в рукава, чтоб согреться хоть на миг. После снова замерла, и смотрела на страдалицу Елену, а та заметила, обернулась и послала в ответ тяжкий взор, в каком плескались щемящая тоска, горе и безнадежность.

Софья вздрогнула, отвернулась и пропала в мыслях. Искала в себе смирение, думала, что сможет принять свою судьбу, да не выходило, не складывалось. Надежда поселилась в барышне и заставила сердце биться сильнее: меж ней и смертью стоял сейчас Бартенев.

— Зло помнят долго, но добро — дольше, — уверенно и твердо говорил Алексей, глядя в сизые глаза Карачуна. — Перед смертью человек не вспоминает горя, лишь счастливые и светлые дни. О матушке думает, об отце, родне и тех, кого любил.

— Щеня неразумный меня поучает? — Мороз шагнул к Бартеневу. — О смерти я поболе твоего знаю. Что сказать хочешь?

Карачун нахмурился, страшный посох в его руке дрогнул и засиял переливчато. По поляне прогулялся ледяной ветер, переломил, словно прутик, толстый ствол березы и стряхнул наземь ветви елей, обрушив их на сугробы, что в свете луны отсвечивали синевой. Воздух зазвенел колокольцево, стал тугим от холода. От этого у Софьи едва не подогнулись колени, дыхание замерло, будто в горле застрял ледяной комок. В ужасе смотрела она на Бартенева, какой застыл и перестал дышать, не стерпела, сделала шаг, давшийся огромным трудом:

— Дедушка, не морозь, — попросила тихонько и положила ладошку на плечо Алексея. — Палач он, не губи его.

— Дедушка? — Карачун пронзил взглядом маленькую барышню. — Ты во внучки ко мне пришла? Как там тебя дядька кличет? Синичка? Щебетливая, должно быть.

— Могу и внучкой, только щебетать перестану, — вздохнула Софья, подивившись, что смогла и сказать, и продышаться.

— Что ж так? — Карачун выгнул кустистую бровь.

— Прозрачная сделаюсь и невеселая, — Софья указала на Елену. — Таких синичек не бывает.

— Видал? — Карачун обернулся к Бартеневу. — За тебя просит, дурёха. Ей бы о себе думать, а она о тебе тревожится. Забрать что ль ее? Может, веселее мне станет?

— Софья, не смей, — Алексей отмер, и чуть толкнул ее локтем.

— Куда ей идти-то? Моя она, — Карачун ощерился жуткой улыбкой. — Ты ж торговаться надумал, так говори.

— Ты можешь стать тем, кого вспоминают с радостью, — Бартенев заслонил собой Софью, встав меж нею и древним.

— Вон как, — хмыкнул Карачун, но посох свой опустил. — Ты, вижу, чародей не из последних, но и тебе такое не по силам. Я многих жизни лишил, заморозил и снегом прикрыл.

— Нынче пришел конец твоей вольнице, Карачун, — Бартенев смотрел сурово. — Что делать станешь? Разгуляешься напоследок, лишишься последних сил и пропадешь?

— То не твоя забота, — древний обошел Голубой ключик и встал, указывая на прозрачную Елену. — И эта с горячим сердцем. Видишь, щеня? Себя не жалеет, а за тебя горой. И синичка щебетливая в колодец прыгнет без раздумий, чтоб тебя уберечь. Мне всегда достаются самые лучшие. Что зыркаешь? Всякое зло видит и разумеет добро лучше, чем иные. Ай не знал?

— Мне по силам сделать из тебя … — Бартенев замялся на миг, но не промолчал: — дедушку.

Карачун долго смотрел на Алексея, молчал, после снова обошел Голубой ключик и встал рядом с Софьей:

— Любопытная ты, — склонился к ней и снова потянул носом. — Охота знать, что они в колодце делают?

Софья сморгнула, а потом, не удержавшись, кивнула:

— А что они делают? — спросила, подавшись к Карачуну, позабыв на миг, с кем говорит.

— Дурёха, — древний укоризненно покачал головой. — Ничего не делают, сберегают каплю тепла, что осталась в их глупых девичьих сердцах. Не жизнь, а муки. Отчего, думаешь, Ключик не замерзает? Его греют обреченицы. Вот так-то, синичка, вот так-то.

— Тебе не жаль их? — Софья опять забылась, спросив искренне. — Отпустил бы. Ну замерзнет Ключик, так невелика потеря, а души их неупокоенные к свету потянутся.

— Замерзла? — древний навис над барышней.

— Немножко, — ответила Софья и попятилась от Карачуна.

— Врушка, — хмыкнул древний. — В тебе жизнь едва теплится, того и гляди обледенеешь и рухнешь.

— За тем и пришла, чтоб замерзнуть, — барышня боязливо отступила от Карачуна и шагнула к Алексею, какой немедля вышел вперед нее и заслонил собой.

— Ну так что скажешь? — спрашивал Бартенев. — Что выберешь? Страх людской или добрую память?

Карачун круто развернулся, вскинул посох и ударил им о землю. Сугробы разметало, ветер подхватил снег, закрутил его большой воронкой, какая через миг рассыпалась, обернувшись вьюгой:

— Не тебе меня спрашивать, — сказал тихо, а будто прокричал, и крик тот ударил по ушам гулким колокольным звоном. — Я тут хозяин, а не ты, щеня. Впервой разговор веду с палачом, все другие сбегали. Потому и не убил тебя до сей поры.

— Ты говоришь со мной, потому что чувствуешь свое бессилие, — Бартенев не отступил, стоял прямо и без страха смотрел на древнего. — Ты говоришь со мной, потому что сам не хочешь сгинуть. Ты хозяин, а я — твое спасение.

— Спасение, — Карачун страшно захохотал. — Если я ее заберу,