Голубой ключик - Лариса Шубникова

— Благодарю, — Бартенев с трудом поднялся.

— А вам, милостивый государь, надо бы прилечь, — Столетов смотрел внимательно и оценивающе.

— Обойдусь, — прошептал Бартенев и шагнул по коридору. Понял, что еще миг, и свалится: не хотел, чтоб бегали вокруг него, отвлекаясь от Софьи.

Прошел с десяток шагов, распахнул дверь своих покоев и встал столбом: богато убранная комната удивляла, особо после заснеженного леса, руин Щелыковской усадьбы и муторной дороги. Первый миг Алексей не понял, куда попал, но сообразил, что в своем доме, выдохнул облегченно и пошел к постели. Посреди спальни зацепился ногой за ковер и рухнул как подкошенный. Успел лишь заметить солнце за окном и услышать причитания Семёна:

— Ой! Батюшка, Алексей Петрович...

Бартенев ответить не смог, прикрыл глаза и провалился в темноту.

---

Печурку в ней разожги — раньше в колымагах ставили маленькие печи, чтобы можно было греться, путешествуя зимой.

Глава 24

Сознание возвращалось к Бартеневу неохотно: он цеплялся за изумительно сладкий сон, в каком он обнимал Софью, а она отвечала ему лучезарной улыбкой и гладила ласковой ладошкой по щеке. В тот миг, когда он склонился целовать ее гибкую шею, она засмеялась и развеялась дымкой, превратив мир вокруг Алексея в гулкую пустоту, полную тоски.

Бартенев дернулся, захотел крикнуть, но не смог и увяз в болоте, какое цепко держало его в своих тесных объятиях. Он было принялся барахтаться, но услыхал тихий шепот, каким обычно разговаривают у постели больного:

— Двое суток уж спит. Видно, Карачун выпил его подчистую. Ну да ничего, посидим рядом, да, Митька? Глядишь, пополнится.

— Батя, так не родня мы ему, — послышался второй голос.

— Так, да не так. Мы чародеи в двенадцатом колене, а Бартенев — в пятнадцатом. Нам и такое по силам. Ты, Митька, помолчи, посиди смирно. Должны мы ему за Сонюшку.

Алексей никак не мог открыть глаза, то пропадал во сне, то возвращался в мир, после оставил попытки и просто слушал, понимая, что силы прибывает, однако, медленнее, чем хотелось бы.

— Софью тут оставлять никак нельзя, — снова раздался тихий голос того, кого называли батей. — Здесь, конечно, Вера Семённа, но Бартенев-то холостюет.

— Так все уж знают, что спаслись от лютой смерти и Стужу одолели. Нет, бать, Бартенев и Софья нынче триумфаторами. К таким грязь не липнет, — отвечал Митя-сын.

— Да не о том я, — раздраженно ответил отец. — Андрейка сердится. Сидит возле синичкиной спальни, караулит. Видно, вскоре попросит сватать ее для себя.

После этих слов Бартенев понял, кто именно сидит у его постели. Он разозлился, крепко сжал кулаки и открыл глаза, вынырнув из полусна, а через миг поднялся с подушки и сел, разглядывая Михайлу Глинского и его младшего сына, Митю.

— Батюшки святы, — вздрогнул опекун барышни Петти. — Алексей Петрович, напугали. Уж не мы ли вас разбудили?

Бартенев приготовился высказать все, что думает о Глинских, а особенно — об Андрее, который, со слов Михайлы Ильича, караулил Софью у ее спальни. Однако сдержался и даже поздоровался:

— Доброго вечера, — кивнул, посмотрев в окно. — Как Софья Андревна? Пришла в себя?

— Пришла, сударь, пришла, — закивал Глинский. — Лекарь был в полдень, наговорил умного, да все свел к одному: нужно побольше спать. Порошок какой-то ей дал, а она и уснула.

— Тогда не следует ей мешать, — Бартенев нахмурился.

Глинский сморгнул, видно, удивившись Алексеевой неприветливости, однако, ответил:

— Мы незваными гостями, уж не обессудьте.

— Гостям рад, — Бартенев свел брови к переносице, не в силах принять новости об Андрее, а уж тем более — о близком его сватовстве к барышне Петти.

— Мы за Софью тревожились, — осторожно встрял в разговор младший Митя. — Да и вы без сил.

— Благодарю, я здоров, — Бартенев встал с постели: — Семён! Умыться!

Глинские переглянулись и засобирались, поняв неоднозначный намек Бартенева.

— Алексей Петрович, так мы другим днем Софью заберем. Дай вам Бог, приютили синичку нашу, — Глинский благодарил искренне, от сердца. Жаль, Алексей не принял дружеского расположения, чувствуя болезненные уколы ревности.

— Софья Андревна останется здесь столько, сколько понадобится, — хмурый Бартенев взялся за шлафрок и накинул поверх рубахи.

— Алексей Петрович, с какой же стати? — Глинский выпрямился и смотрел удивленно. — У нее есть дом, семья. Отчего ж ей вдруг у вас оставаться? Чай, не родня.

Пока Бартенев пытался найти повод, в дверь влез Семён и засуетился: поставил кувшин с водой, вытащил чистую рубаху и штаны.

— Так мы пойдем, Алексей Петрович, — Митя поклонился. — Спасибо за сестрицу, не дали пропасть.

— Ступай, Митька, — Глинский подтолкнул сына к двери, потом зыркнул на Семёна, мол, уйди, а тот послушался и вышел.

— Дело какое-то? — Бартенев ждал ответа.

— Дело, Алексей Петрович, — Глинский насупился. — Софью позорить не дозволю. Чтоб девица да в чужом доме, да при холостом? Не будет этого.

— Когда отправляли ее в Щелыково, об этом не думали? Так отчего сейчас вспомнили? — не сдержался Алексей. — Михайла Ильич, я знаю вас как человека уважаемого, уверен, что отдали ее в жертву не по своей воле, но поверьте, в моем доме ей ничего не угрожает. Здесь моя вдовая родственница, приличия соблюдены. Если же репутации Софьи будет нанесен урон, я отвечу за все. Завтра Совет, так вот после хотел ехать к вам, просить ее руки для себя.

Глинский посмотрел недобро:

— Скажу так, Алексей Петрович: неволить ее боле не стану. Посватаетесь, так ее первую спрошу, пойдет за вас иль нет. Отдали ее Карачуну не спросив, да тут же в жены по сговору? Нет, этому не бывать.

Бартенев не то чтобы сник, но задумался и крепко: Софья никогда не говорила о любви. Она радовалась ему — он знал это наверно, — она искала у него защиты, кокетничала и даже целовала, однако, все это можно было счесть проявлением юности и свойственному ей любопытству. Алексей подумал и о тревоге, в которой жила барышня последние дни, помножил ее на все проявления и пришел к неутешительному выводу: его мечты могли не совпасть с ожиданиями Софьи. Последним ударом стало понимание, что она никак не ответила на его слова сделать ей предложение о замужестве.

Бартенев прошелся по спальне, чувствуя на себе тяжелый взгляд Глинского, остановился у окна и ответил просто:

— Согласен. Пусть выберет сама, — пристукнул кулаком по стене. — Но нынче она останется здесь, наберется сил, а завтра уж..

— Поутру приеду за ней, — Глинский поклонился. — Дай тебе Бог, Алёша, за то, что спас мою синичку. Век не забуду. Так не прощаюсь, завтра