Голубой ключик - Лариса Шубникова

— А ну стой! — За ней поспешал Герасим. — Это Софьи Андревны! Воровка, отдай!

— И где твоя Софья, а? — огрызалась кикимора. — А и сама знаю! На дне колодца! Вон, мороз-то ослаб, стало быть, принял жертву!

— Я тебе шею сверну, курица щипаная! — Герасим ухватился за юбку Ксении, какую Барнетев помнил: ее Софья надевала к ужину.

— А вот это видал? — кикимора сложида кукиш и протянула мужику. — Пшел отсюда, лапотник! Ступай пешим, не сдохни по дороге!

— Что за крик?! — вышел сам Кутузов в богатой шубе до пят. — Эй, кто там есть?! Гони Гераську со двора!

Бартенев осторожно поставил Софью на ноги, и вышел к свету:

— Дядька, шуба-то моя не жмёт? — спросил грозно.

— Господи, спаси и сохрани, — пискнула Ксения и осела на ступеньки. — Мертвяк!

— Барышня! — Герасим отцепился от юбки и кинулся к Софье. — Слава тебе, Господи!

— Герасинька! — девушка нашла в себе силы шагнуть к мужику и обнять. — Живая, живая, не тревожься.

— Молился, — всхлипнул Герасим, бережно обняв хозяйку. — Всю ночь у иконы стоял.

— А Верочка где же?

— Заперли, ироды. И ее, и Настьку.

Бартенев уже не слушал, о чем говорили меж собой Герасим и Софья, смотрел на Кутузова и понимал: еще миг и не стерпит, треснет по лбу жадного. А тут как назло вылез из дома Федор.

— Бать, камзол-то Лёшкин ровно по мне, — сказал младший, оправляя на себе дорогую одежку, а после увидал Бартенева: — Свят, свят!

Алексей чудом сдержал гнев, обернулся к Герасиму и приказал:

— Запрягай колымагу Кутузовскую, печурку в ней разожги*. Веру с Настей отопри, скажи, пусть складывают пожитки. И торопитесь, чтоб через четверть часа все было готово. Если что, все бросай, налегке уедем.

— Все уж уготовлено, Алексей Петрович! Если б кикимора энта не спёрла сундук барышни, так я б Веру Семённу выцарапал и дёру! Я мигом лошадей выведу, мигом! — Герасим бросился в дом, а по пути нарочно толкнул плечом Кутузова, какой отлетел к стене.

— Алёша, как же ты... — хозяин всхлипнул. — Не отдал ее? Стужу ждать? Ведь сдохнем все...

— Сдохни, — пожелал Бартенев дядьке. — Не огорчусь. Стужа более никогда не наступит, в тебе, лешак, надобности нет.

— Алёша, племяш... — заскулил Кутузов, отползая от Алексея, какой наступал. — Ведь родная тебе кровь, пощади...

— А ты меня пощадил? — Бартенев навис над дядькой. — Софью пожалел?

— Не бери грех на душу, — умолял хозяин.

— Не возьму, — кивнул Алексей. — Обещал дом твой развалить, так слово сдержу. Людей выводи, иначе сгинут под обломками.

— А где ж мне жить? — Кутузов с трудом поднялся на ноги. — И на что? Нет ведь деньжонок-то.

— Не моя печаль. Оставлю тебе большой амбар, там семейство и устроишь, если иного нет. Может, тогда лень с тебя сползет.

— Ой, мамоньки... — Ксения зарыдала. — Алёша, а кто ж мне теперь приданого даст?

— Минута у тебя, — пригрозил Бартенев и обернулся на Софью, какая стояла у ворот, прислонившись спиной к створке. — Полминуты.

Суета поднялась страшная! Дворовые носились очумело, таская мешки и сундуки, Кутузов орал, Ксения скулила, Герасим же сквернословил, подталкивал в спину Алексашку с подбитым глазом. Через миг вышла из дома Вера, за ней — поспешала Настасья, и обе добавили крика, увидав Бартенева, а после бросились к Софье и взяли ее под руки.

Бартенев внимательно проследил за уходящей барышней, успокоился, зная, что она в добрых руках, а после сжал кулаки, какие налились огнем:

— Уходи, — приказал Кутузову.

— Моё! — тот упирался, вцепившись в крылечный столбушок. — Моё! Не отдам!

— Воля твоя, — Бартенев разжал кулаки и кинул в постылый дом мощное заклятие «Таран».

Крыша вздрогнула, пошла трещинами и сползла, как скорлупа с яйца. Со стен полетела каменная крошка, а из распахнутых дверей послышался грохот: стены рухнули, свет погас, а над руинами взвилась пыль, какая надолго повисла в морозном воздухе. Вскоре снова послышался треск: оба флигеля сложились, укрывшись собственными крышами и став похожими на плоские коробочки. А после по двору бывшей усадьбы заметались люди с фонарями, послышался плач, вой и испуганные вопли.

— Родька! — позвал Бартенев.

— Туточки, — мужик подлез сбоку, угодливо поклонился.

— Людей на подводы сажай. К утру будут в моей деревеньке под Кинешмой. Там Нифонт старостой, скажи, я велел поселить в двух крайних домах. Уместятся. Зерна пусть отсыпет, иного прокорма даст, чтоб дожить до нового урожая.

— Это мои люди! Мои холопы! — Кутузов с выпученными глазами, бежал к Бартеневу.

— Считай, за долги забрал. Упрёшься, стрясу с тебя и Щелыково.

Бывший хозяин усадьбы, первый лешак Российской империи умолк, схватился за голову и сел прямо на землю. Через мгновение послышался его тихий вой и причитания, каким вторила Ксения, а вслед за ней — и Фёдор. Алексашка держался за подбитый глаз и сквернословил.

Бартенев выдохнул, надел рукавицы и плотнее запахнул теплую шубу. После натянул шапку на лоб и стал ждать колымагу, какая не замедлила: на облучке сидел Герасим.

— Сударь, готовое все! — крикнул мужик. — Скорее бы из этого адского места съехать!

— Софья где? — забеспокоился Бартенев.

— Вон! Ведут! — Герасим указал. — Яшку вашего я запряг, вы верхами или в колымаге?

— Верхом, — Бартенев неотрывно смотрел на свою синичку, укутанную в шубу до пят. — Темень, впереди поеду, чтоб не увязли.

— Добро, — Герасим соскочил с облучка, отворил дверцу колымаги и подсадил в нее женщин: молчаливую Софью, щебетавщую Кутузовскую вдову и Настю, какая прижимала к себе узелок с пожитками.

Когда все уселись, Бартенев махнул рукой, приказав выезжать за ворота, сам же остался, глядя, как подводы с людьми тяжко выползают во двор.

— Родька, головой отвечаешь. Если хоть одного заморозишь в пути, шкуру с тебя спущу. Детей в середину сажай, с краю замерзнут. Возьми деньгу, передохнете на постоялом дворе у Старосельского, — Бартенев кинул золотой слуге. — Нифонту скажи, чтоб написал мне.

— Все исполню, Лексей Петрович, — кланялся мужик. — Дай тебе Бог.

Алексей проводил взглядом груженые телеги, сел в седло и повернулся было уехать, но задержался, обернувшись к разрушенной усадьбе. Ждал, что накатит грусть, все ж, прожил в доме немало, но не случилось: унялся, успокоился, будто скинул с плеч тяжкую ношу и вздохнул легче. Если б не страшная ночь, не жуткий испуг за Софью и не битва с Карачуном, Бартенев бы радовался, что все удалось. Но сил не было, руки слушались плохо, глаза слипались, а мысли ленились, увязнув в усталости, как мухи в меду.

— Софья, — напомнил он сам себе и тронул верного Яшку, вывел его за ворота, какие одиноко стояли в разрушенной усадьбе.

Бартенев догнал