Голубой ключик - Лариса Шубникова

— До встречи, Михайла Ильич, — поклонился и Бартенев, проводил взглядом опекуна Софьи и снова задумался.

Вскоре вернулся слуга, и Алексей начал допрос:

— Что Софья Андревна? Проснулась?

— Никак нет, — покачал головой Семён. — Пополудни, когда пузатый лекарь ушел, собралась было к вам, да Глинские нагрянули. Уложили в постель, велели горячего подать, да барышня поела, как птичка поклевала, а потом снова уснула. Поверьте моему слову, лекарь тот — колдун зловредный. Где это видано, чтоб спать день напролет?

Семён болтал обо всем, помогая обиходить хозяина: подал умыться, гладко выскоблил щеки, принес чистого и долго оправлял на Бартеневе одежду. Все это время Алексей пропадал в мыслях о Софье, вспоминая ее слова, сказанные у Голубого ключика: «С чего вы вообще взяли, что нужны мне? Вы и раньше-то мне не нравились, а теперь — и подавно». Он понимал, что все это было заботой о нем, однако, сомнения родились, и их ядовитая горечь печалила и заставляла злиться.

— Довольно, — Бартенев положил руку на плечо верного слуги. — Ступай, Семён. Спасибо тебе.

— Алексей Петрович, велю подать пирога. Нынче стряпуха расстаралась.

— Подай, — рассеянно кивнул Бартенев, почувствовав голод. — Как только Софья Андревна проснется, скажи мне. Вера Семённа с ней?

— А где ж ей быть? С ней. Вот хорошая женщина, добрая. И собой недурна, не старая еще, — улыбнулся слуга и ушел, оставив хозяина одного.

Бартенев некоторое время метался по спальне, после не выдержал и пошел к покоям барышни. На пороге встретилась ему Кутузовская вдова и преградила путь:

— Дружочек, ну как ты? — Вера коротко обняла его. — Ты уж дай Софиньке поспать. Столетов просил не тревожить, сказал, что сон на пользу. Она почти оправилась. Проснется, тогда ужо и поговорите.

— Вера, спасибо тебе за заботу, — Бартенев заглянул в спальню с порога, увидев Софью, укрытую одеялом и ее тонкую руку, что лежала поверх. Ее волосы разметались по подушке, украсив лучше всякого кружева.

— Ступай, дружочек. Велю тебе поесть, — она крепко притворила дверь и повела Алексея за собой.

— Вера, послушай, — начал Бартенев, когда вдовая усадила его за стол, — тебе нужно устроить свою жизнь.

— Гонишь меня, Алёша? — Вера вздрогнула.

— Никогда, — он протянул руку и положил ее на плечо женщины. — Но подумай сама, как ты останешься, если я холост?

— Твоя правда, — Вера сгорбилась, будто силы ее покинули.

— Вниз по улице жил купец Ржанцов, тем годом и овдовел, и сына похоронил. Подался к братие в Ипатьевский. Дом его пустует, он крепкий, небольшой. Для вдовы в самый раз.

— Ты об чем, дружочек? Не пойму...

— Выкуплю для тебя. Рядом буду, одна не останешься, пока я жив.

— Алёша, так ли? — Вера встрепенулась. — Для меня?

— Третьего дня отведу тебя, сама увидишь, — Бартенев улыбнулся тепло. — Завтра никак.

— Пойдешь к Глинским просить для себя Софиньку? — вдовая ожила, зарумянилась. — Дай Бог, сложится. Боюсь сглазить.

— Пойду, — не стал врать Алексей. — Если отдадут, так, может, с нами останешься? Не захочешь — дом твой, живи спокойно. Тебе выбирать.

Вера вздохнула раз-другой да и заплакала тихонько, как умела только она: молчаливо и смиренно.

— Алёша, за всю мою жизнь никто не дал выбрать, — вздыхала добрая. — Одна не жила, все под кем-то ходила. То матушка с отцом наставляли, то муж, то Василь Иваныч. Чужим умом думала, чужой волей понукалась. Кто я есть сама — знать не знаю. Тебя и Софиньку люблю, как родных, но все ж, хочу своим домом жить.

— На том и порешим, — Бартенев взял Веру за руку и почтительно поцеловал. — Но знай, мой дом всегда открыт для тебя.

— Спасибо, дружочек, — вдовая прикоснулась губами к его лбу. — Стало быть, теперь вы моя семья.

— Я — да, — Бартенев нахмурился. — Софья — не знаю.

— Думаешь, не согласится пойти за тебя? — удивила Вера.

— Вера...

— Спроси ее, — покивала добрая. — Спроси прежде, чем идти к Глинскому.

Бартенев не ответил и принялся за еду. Умолкла и Вера, за что он был признателен ей больше, чем за пирог и горячий ягодный взвар, какого она подлила в его чашку.

Много время спустя, когда за окном сгустилась темнота, и посыпались крупные хлопья снега, Бартенев вышел в гостиную и встал возле камина, глядя на огонь. При всем своем внешнем спокойствии, Алексей полнился тревогой, потому и злился: не любил чувствовать себя слабым и беспомощным.

— Сколько можно спать? — ворчал он, сжимая кулаки. — Честное слово, Софья, ты послана мне, чтобы испытывать мое терпение. Может, ты кара Господня?

— Разумеется, кара, — послышался голосок барышни: тихий, но невыносимо ехидный.

Бартенев круто развернулся, увидев на пороге гостиной Софью. Он уж было собрался подойти к ней, но замер, разглядывая очаровательную девушку: нарядное домашнее платьице, пуховый платок, который так красил ее и добавлял нежности, длинную косу с пушистым кончиком и изумительно синие лукавые глаза.

— Вижу, оправились, сударыня? — он разозлился, неожиданно для себя самого. — Как побеседовали с Андреем Глинским? Он был достаточно галантен?

Софья изумилась: ее глаза широко распахнулись, пуховый платок сполз с плеча.

— Алексей Петрович, что это вдруг вы об Андрее?

Бартенев подошел к барышне и грозно нахмурился:

— Отчего же вдруг? Вы много рассказывали о нем и его желаниях, — сказал не без злости, но тут же пожалел об этом: хрупкая Софья вздрогнула, подалась от него. В тот миг Бартенев заметил то, чего не увидел раньше: она исхудала, стала тоньше, изящнее.

— Сударь, похоже, вы не совсем здоровы, — пролепетала она.

— Здоров, — прошептал Бартенев и крепко обнял девушку. — Как ты сама, синичка? Плохо тебе? Не оправилась?

— О, мон дьё, — выдохнула она. — Алексей Петрович, задушите. Решили извести меня вместо Карачуна? Так вам почти удалось.

— Веселитесь?

— А нужно плакать? — она прыснула коротким смешком.

— Я такого не говорил, — Бартенев прижался щекой к ее макушке, вдыхая запах фиалок.

— Вы ничего не говорили, только ругались, — попеняла Софья. — Выспались? Я боялась за вас очень.

— Ты стала совсем маленькая, — Бартенев обнимал хрупкие ее плечи. — Голодна?

— Нет, совсем нет, — она снова засмеялась. — Сударь, так почему говорили об Андрее? Неужели ревнуете? Как это мило с вашей стороны.

— Сударыня, а есть повод для ревности? — Бартенев выпустил Софью из объятий и теперь внимательно смотрел в ее глаза.

— Даже и не знаю, — она похлопала ресницами. — Я же не виновата, что хороша собой, что все смотрят и любуются.

— Вопрос не в том, что смотрят на вас, а в том — на кого смотрите вы.

Улыбка Софьи померкла, глаза, что миг назад сияли кокетством, потемнели:

— Сударь, хотите сказать, что я ветреная особа?

— Хочу услышать, что это не так.

— Алёша, ты шутишь