Голубой ключик - Лариса Шубникова

колымагу, повел коня вровень с дверцей, склонившись так, чтоб увидеть свою синичку, а она сама приникла к оконцу и улыбнулась светло. От этого Алексей стал рад, выпрямился и уж более не думал об усталости, о тяжкой ночи и о том, что сотворил. Иным разом, ругал бы себя, но теперь совесть его промолчала, и он понял, что правда на его стороне. Тем успокоился и вывел Яшку вперед колымаги.

Ночная темень, будто сжалившись над путниками, чуть отступила, выпустив из-за облаков полную луну. Снег сиял, освещая путь, утоптанная дорога стелилась под копыта лошадей и не предвещала ни сугробов, ни поваленных деревьев. Оттого и добрались скоро до постоялого двора Соболькова, какой виделся пустым и безжизненным.

— Попрятались от Стужи, — кивнул с облучка Герасим, укутанный в тулуп. — Алексей Петрович, да что нам тут? Лошади у нас свежие, накормлены. Дровишек для печурки есть. Может, ходу? До утра домчим до Лопушков, а там ужо и роздых.

— Едем, — Бартенев принял решение, махнул Герасиму рукой, а сам опять подобрался к оконцу колымаги, в надежде увидеть Софью. Не случилось: вместо барышни выглянула Кутузовская вдова и посмотрела тревожно.

— Что? — Бартенев сдвинул шапку и склонился с седла. — Что, Вера?

Вдовая приоткрыла оконце и зашептала:

— Плохо, дружочек. Софинька в горячке. Простыла наша птичка. Я укутала ее, а не надо бы, а то и вовсе сгорит. Алёша, быстрее бы до дома, лекаря бы.

— Поторопимся, — Бартенев сжал зубы, отгоняя от себя отчаяние. — Вера, прошу тебя...

— Не тревожься, смотрю за ней.

Алексей снова склонился, увидел Софью, что прикрыв глаза, лежала на шубе. Заметил и яркий румянец на ее гладких щеках, и горестно изогнутые брови, и тонкую руку поверх блестящего меха.

Накатил страх, да такой, который делает волосы седыми, а после — ярость: боялся Карачуна, а теперь мог потерять Софью и без него.

— Гони! — крикнул, едва ли не отчаянно. — Гони!

— П-а-а-а-шл-и-и! — Герасим подстегнул коней, а те послушались и помчали.

Рассвет застали уж на тракте: Герасим, сжав челюсти, смахивал с бороды налипший иней, ругался и гнал уставших лошадей. Бартенев и сам едва держался, но уповал на выносливость Яшки и на свои оскудевшие силы.

— Герасим, загоняй на постоялый двор к Лопушкову!

На общем подворье Бартенев швырнул золота, приказав новых коней. С болью в сердце расстался с выбившимся из сил Яшкой, взяв для себя незнакомого вороного, какой показался ему крепким.

— Алёша, — послышался тоненький голосок барышни.

— Синичка, что ты? — Бартенев поторопился к девушке, которую вывели из колымаги. — Что?

— Не тревожьтесь, я чуть простыла, — говорила с запинкой, утешая его. — Мне б умыться...

— Дружочек, мы только на двор и обратно, — Вера крепко держала барышню. — Попроси питья теплого, прикажи, чтоб не горячее. На меду надо бы.

— Софья... — Бартенев смотрел за девушку.

— Не бойтесь, я выдержу, — прошептала она и натужно вздохнула. — Долго ль еще до Костромы?

— К полудню будем, — он не удержался, поправил выбившийся из-под шапочки светлый локон барышни.

— Сударь, люди кругом, — она, несмотря на горячку, смутилась и потупилась.

— Тебе не все ль равно?

— Вы такой бледный, — она заметно огорчилась. — И колючий, должно быть.

— Ну уж простите, Софья Андревна, не до бритья. Не собирался я на ассамблею, — Бартенев потрогал свою щеку, на какой проступила щетина. — Да и склянки с духами нет при мне.

— Могу одолжить, — она слабо улыбнулась. — Фиалковые подойдут?

— Избавьте, — он поднял руки. — И не стойте не холоде. Вера Семённа, уж пригляди.

— Настя, за мной ступай! — приказала вдовая и повела Софью.

Бартенев прислонился спиной в бревнам постоялого дома, глядя на Герасима, какой шел по двору, держа в вытянутых руках кувшин.

— Глотните-ка. Кружка за пазухой. Иль побрезгуете?

— Не до политесов. Хоть из копыта, — Бартенев достал выщербленную кружку и подставил ее Герасиму. Выпил теплого и отдал посудину мужику, какой и сам глотнул.

— Идут, — мужик поднял ворот тулупа. — Ехать надо.

И снова была заснеженная дорога, редкие дома по обочинам и тугие столбы печного дыма, какие стремились к небу.

В Кострому въехали за полдень, пошли медленнее: городская жизнь кипела, носились по улицам возки и колымаги, сновали пешие, мчались конные. Добрались до дома Бартенева, встали у ворот, а там уж Алексей и понял, что с седла сам не сойдет: тело не слушалось. Но осилил как-то, сполз и сразу к Софье.

— Как она? — спросил у Кутузовской вдовы.

— Плохо, дружочек, — вздохнула добрая женщина. — Уснула, но мечется. Жар.

Бартенев взял на руки легенькую девушку и понес к крыльцу, где уж суетились слуги.

— Батюшка, Алексей Петрович, — запричитал Семён, — с утра дожидаемся. Михайла Глинский лекаря прислал, так тот сидит в гостиной и калачи жрёт. Уж пятый приканчивает.

Бартенев не ответил, смотрел на Софью, на ее запрокинутое личико с ярким горячечным румянцем на щеках. Влетел в переднюю, и по лестнице наверх:

— Столетова ко мне! — крикнул.

Вбежал в светлую спаленку, уложил Софью на постель и присел рядом:

— Синичка, посмотри на меня, — просил. — Открой глаза.

— Дедушка, не морозь... — барышня металась, шептала сбивчиво. — Не морозь, отпусти его. Дедушка...

— Позвольте, милостивый государь, — в спальню вошел редкой пузатости лекарь. — Выйдите.

— Останусь, — набычился Бартенев.

— Я прошу выйти, — неожиданно суровым голосом проговорил Столетов. — Не до вас сейчас, ей-Богу.

— Иди, дружочек, — Вера потянула Алексея за рукав. — Я ужо сама. Девица тут незамужняя. Нельзя тебе. Ступай.

Бартенев по бессилию позволил вывести себя в коридор, где попал в заботливые руки Семёна:

— Шубку-то позвольте, — тянул с плеч хозяина промерзший мех. — Шапку обронили. Батюшки, а сапоги-то! Кузька! Подай мягкие домашние! Горячего вели! Ой, Господи! Алексей Петрович, идемте, сведу вас в постельку.

Бартенев упрямо покачал головой и сел на пол возле двери. После, как в тумане, смотрел на слуг, что суетились возле него, переодевали и накидывали поверх меховую тужурку.

— Как там? — послышался голос Герасима, а вскоре и он сам присел рядом с Бартеневым. — Что пузан-то говорит?

— Ничего пока, — Алексей тоскливо смотрел на дверь спальни. — Выпер меня.

— Не тревожьтесь, — успокаивал мужик. — Вы не смотрите, что Софья Андревна тоненькая, она покрепче иных будет. Поднимется. Отдохнет и снова защебечет.

— Ступай. Я тут останусь.

— Вот еще, — нахохлился Герасим. — Я от барышни ни на шаг. Оставлю ее, так еще что стрясется.

— Не перечь, — хотел пригрозить Бартенев, но устало привалился головой к стене.

В тот миг дверь распахнулась, и вышел Столетов. Он постоял, потирая руки, а после высказал уверенно:

— Барышня крепкого здоровья, — покивал. — Пересилит. Лекарство проглотила, вскоре ей полегчает. Не ходите к ней, пусть спит, это наилучшая польза. Я приду вечером и дам еще один