Голубой ключик - Лариса Шубникова

— Вернетесь ли? — вздохнул Герасим и утер нос варежкой. — Алексей Петрович, сбереги ее, слышь? Сбереги! Век псом твоим буду, служить стану, только ее...

— Не ной, — повторил Бартенев и замер, увидев, как из флигеля выходит Софья.

Девушка шла прямо, глядя под ноги, но этим своим напускным спокойствием Алексея не обманула: видел он, как трепещут испуганно ее ресницы, густо покрытые инеем, как дрожат белоснежные пальцы, стягивая ворот беличьей долгополой шубки.

— Софинька, хорошая моя... — шептала Кутузовская вдова, следуя за барышней неотступно. — Софинька...

— Верочка, — Софья остановилась и обернулась к вдове, — прости, если что не так. Не поминай лихом, голубушка.

— Господи, спаси и сохрани рабу твою Софью... — зашептала вдовая и остановилась, склонив голову, творя тихую молитву.

— Алексей Петрович, — барышня подошла к возку, — я готова. Едемте, прошу, едемте быстрее. Сил нет терпеть это ожидание. Пусть уж все побыстрее кончится.

Бартенев молча усадил Софью в возок, накинул на нее огромную шубу, какая лежала в нем, и сел рядом:

— Трогай, Герасим.

Возок дернулся, жутко скрипнув полозьями по снегу, и покатился по дороге, какая показалась Бартеневу тропой на эшафот. До этого мига он думал лишь о Софье и ее участи, а сейчас вспомнил о себе: этот день мог стать последним в его жизни. Алексей крепко обнял барышню за плечи и жадно смотрел по сторонам, запоминая заснеженный лес, прозрачный от мороза воздух и алый закат. После он прикрыл глаза, чувствуя на щеках снежную пыль, какая больно колола, однако, не досаждала, а напоминала о том, что он еще жив.

— Софья Андревна... — начал было Герасим.

— Герасинька, храни тебя Господь, — ответила барышня, прижимаясь к Бартеневу. — Один ты и был у меня, как братец старший. Спасибо тебе, голубчик, спасибо.

Мужик взвыл, втянул голову в плечи и подстегнул лошаденку, укрытую теплой попоной.

— Алёша, — она обернулась к Бартеневу и горячо зашептала, — прошу вас, не ходите. Вернитесь в дом, как только...

— Не проси, не вернусь, — он покачал головой, глядя на подол шелковой рубахи, какую сам привез для нее на последний день. — Софья, все решили уже. Вместе, так вместе. Одного жаль, что вчерашний день ты провела без меня. Молилась или плакала?

— Молилась, голубчик, — она кивнула и посмотрела прямо в его глаза.

Бартенев знал, что увидит в ее взоре, но все одно, не вынес. Вспомнил своего приятеля, с каким служил во флоте, и какой умер на его руках: глаза потухли, словно погас в них свет души, оставив по себе лишь сожаленья о несбывшемся и черную безнадежность.

— Не смей, — Бартенев прижался лбом к ее лбу. — Не смей, синичка. Мы выстоим, слышишь?

— Слышу, Алёша, — отозвалась она.

— Приехали, — проскулил Герасим, остановив лошадь. — Костерок я сложил, одежки за деревом в тюке спрятал. Накиньте, инако до темени померзнете. А я буду сторожить у полога на дороге, глаз не сомкну.

Бартенев выбрался из возка, вдохнул густого морозного воздуха и пошел к костру, зная н аверно, что Софья захочет проститься с Герасимом. Старался не слушать их разговора, боялся не стерпеть и завыть, как иной зверь от тоски и близкой смерти. Уловил лишь нежный голосок Софьи, да рыдание верного мужика. После услыхал Бартенев топот лошадиных копыт и прощальный визг полозьев. Вскоре все стихло, одни лишь деревья трещали, будто жалуясь на лютый мороз.

— Алёша, а костер можно разве? — Софья подошла и встала рядом.

— Нужно, — Бартенев щелкнул пальцами, послав к дровам заклятие «Пламя», от какого они вспыхнули и запылали ярко.

— А когда ж шубу снимать? — она потянулась к вороту. — Меня к дереву привязать надо? Или...

— Синичка, опомнись, — Бартенев и не хотел, но прикипел взором к белому плечу Софьи, какое показалось в вырезе шелковой рубахи. — Хочешь, чтоб я ослеп? Так давай, скидывай с себя все.

— Сударь, вот нашли время, — попеняла она, однако, без злобы, даже с некоторым смущением, какое несказанно обрадовало Бартенева: обреченности в ее глазах он видеть не хотел.

— Софья, оденься теплее, — Алексей взялся за тюк, какой Герасим спрятал по его наказу, и положил ей под ноги. — Я в сторонке постою.

— А для чего ж я рубаху тогда... — она потопталась нерешительно. — Ну и ладно! Если я так сильно нужна Карачуну, путь берет в чем буду! Что тут у вас? Ой, чулочки мои! Верочка положила, больше некому.

Бартенев стоял повернувшись спиной к Софье, не без удовольствия слушая ее возню и причитания, в каких слышался отголосок радости.

— Ух, морозно! И для чего было такое затевать? Могла бы и дома одеться, да уж понаряднее.

— Таков обряд, — сказал обернувшись.

— Обряд... — она потопала ногами в меховых сапожках. — Сударь, я ж не совсем полоумная. Знаю, что в рубахе я б быстрее замерзла. Вы так решили продлить мои муки? Впрочем, часом раньше, часом позже — конец один.

— Ты говорила что-то о неупокоенных, — он указал на Голубой ключик, какой сиял чудным светом.

— Там они, — Софья подошла и крепко взялась за его ладонь. — Алёша, я видела их всех. Совсем скоро они будут моей семьей...

— Не торопись, синичка, — Бартенев обнял ее одной рукой, второй потянулся к ее подбородку, взял осторожно и приподнял ее личико к себе. — Хоть час, да наш.

— Отчего вы такой упрямый? — ее брови изогнулись горестно. — Почему не хотите уйти?

— Ни за что, — вздохнул Бартенев, склонился и оставил на ее губах горячий поцелуй. После забыл обо всем, когда почувствовал ее отклик и нежный и сладкий вздох.

Однако вскоре отпустил Софью из объятий, услыхав, что заплакала:

— Алёша, уходи, — слезы на ее ресницах замерзали и виделись блестящими самоцветами. — Выслушай меня, выслушай! Я обреченица, не ты! Это мой крест, мой удел! Если останусь неупокоенной, неприкаянной душой, так маяться буду всякий день, зная, что погиб ты из-за меня. Этого хочешь?

— И слушать не буду, — он покачал головой и опять потянулся целовать, однако, почувствовал ее ладошку на своей груди: толкала от себя.

— Сударь, ступайте вон! — она топнула ножкой и указала на дорогу. — С чего вы вообще взяли, что нужны мне? Вы и раньше-то мне не нравились, а теперь — и подавно. Щелыковский леший!

— Замечательная речь, сударыня, — Бартенев понимал, что говорит эдакое потому, что хочет прогнать, но слова ее больно царапнули по сердцу. — Не верю. Ни единому вашему слову я не верю.

— Придется поверить, — она сердито скрестила руки на груди. — Вы совершаете большую ошибку, жертвуя собой ради девицы, которая