Голубой ключик - Лариса Шубникова

легкость бытия, и необъяснимую радость, которая не грозила исчезнуть очень скоро. Алексей точно знал, что впереди его ждут целых две недели веселья, ведь ровно столько Софья Петти будет гостьей в доме Кутузовых.

Вероятно, Бартенев и дальше предавался бы отрадным мыслям, но услышал голос:

— Алексей Петрович, вы ушиблись? — с верхней ступеньки лестницы на него смотрела Софья, но не ехидно, а с самым что ни на есть заботливым видом. — Отчего не встаете?

— Устал, отдыхаю, — пошутил Бартенев и в тот же миг понял: все так и есть. Он устал от повседневных забот, устал от обязательств, от извечного гнёта долга перед родом, и от того, что приходилось жить там, где не нравилось и тем, что не приносило ровным счетом никакого удовольствия.

— Простынете, — увещевала бырышня. — Пол холодный.

— Чем это вы меня, сударыня, приложили? — Алексей поднялся, оправил камзол. — Аркана я не почувствовал. Стало быть, родовая волшба?

— Какая такая волшба? — она похлопала ресницами. — Никакой волшбы. Споткнулись, не иначе.

— Пусть так, — он не хотел теперь выпытывать, допрашивать и пугать Софью. — Завтра отправлю человека к постоялому двору. Вы хотели передать письмо для Михайлы Ильича. Вот вам и оказия.

— Правда? — она осторожно спустилась со ступенек, подошла к нему и заглянула в глаза. — Спасибо, Алексей Петрович. Письмо вам передать?

— Да, пожалуй, — Бартенев разглядывал Софью, будто видел впервые. Он точно знал, что ничем хорошим не кончится этот его безрассудный интерес, и заранее жалел себя и собственное сердце, которому угрожала маленькая, но крайне опасная Петти.

— Что с вами? — она сделала крохотный шажок к нему. — Алексей Петрович, вы в здравии?

— С чего такой вопрос?

— У вас взгляд странный, — она склонила голову к плечу, смотрела задумчиво. — Глаза потемнели.

— Страшно?

— Немножко, — она кивнула совсем по-детски. — Я думала, ругаться начнете. Выговаривать, за то, что споткнулись по моей вине.

— Мне уж давно пора было упасть.

— Зачем?

— За тем, чтобы подняться.

Глава 10

— Настасья, где ты там? — Бартенев приоткрыл дверь своих покоев. — Отыщи рукавицы*.

— Бегу, Лексей Петрович! — девушка метнулась к лестнице, подобрав подол. — Я мигом!

Алексей же вернулся в комнату, походил чуть и, не удержавшись, выглянул в окно, будто зная, что увидит барышню Петти. Угадал! Девица стояла рядом со своим широкоплечим Герасимом, хохотала и махала на него рукой. Мужик в ответ широко улыбался и подмигивал.

— Вот оно как, — покачал головой Бартенев. — К завтраку не явилась, сбежала к ушлому.

Пока он ворчал, в дверь тихонько вошла Настасья и положила на стол меховые рукавицы и шапку, какую Бартенев всегда надевал на кулачные. Не то чтобы он верил в приметы, больше полагаясь на умение, но привычек перед боем не менял, чтоб не думать о мелочах в погоне за победой.

— Лексей Петрович, а нельзя ль мне с вами вон хоть до деревеньки? — робко попросила Настасья.

— Ступай, — кивнул Бартенев, взял шапку, рукавицы, накинул на рубаху тулуп и вышел. Бодро сбежал по лестнице, а в передней встретил братьев и дядьку, какой с довольным лицом шептал что-то на ухо Алексашке.

— О, как, — Кутузов обернулся к племяннику. — Молодцом! Глаз-то блестит, вижу. Поставлю на вас, так не подведите меня, упирайтесь. Супротив Щербатовские, а они ребята крепкие, да и ловкости не занимать. Уж какой год хлещутся на Мере.

— Алёшка, я встану справа, — дюжий Фёдор хрустнул кулаками. — Давно хотел поквитаться к Ванькой Щербатовым. Его тоже, чай, туда воткнут.

— Добро, — кивнул Бартенев. — Алексашка, ты на левый фланг. Держи сколько есть сил, не давай смять. И мужикам скажи, чтоб старались.

— Сделаю, — старший толкнул дверь и вышел в морозный день, какой едва занялся, осветил все неярким солнцем и посеребрил сугробы, каких за ночь намело раза в два против прежнего.

— Софка, уже щебечешь? — Кутузов неуклюже спустился с крыльца, путаясь в полах длинной шубы. — Вера где?

— Василий Иваныч, так собирается она. Должно, будет вскоре, — прощебетала барышня.

— Ну пущай, — Кутузов вдохнул морозного воздуха, прикрыв глаза. — Однако, студено. Софка, плат накинь, ухи отморозишь.

Бартенев сошел со ступенек позже всех и направился прямиком к Герасиму, решив, что пришла пора поговорить с мужиком, какой водил близкое знакомство с барышней Петти.

— На кулачках бился? — спросил, подойдя.

— А как же, — тот улыбнулся, да снова без почтения, нехотя, словно по приказу. — И в Масленную на Волге, и летом на пустыре возле кремля. Нанимался к купцу Ярыщеву, у него знатная ватага*.

— Встанешь рядом со мной, — Бартенев оглядел Герасима, оценив и долгие его руки, и ноги, какими он крепко упирался в твердь. — Опорным. Гляди в оба. Справа Фёдор Василич, он знает толк. Слева — Александр Василич, и вот за ним приглядывай. Начнут стенку сминать, так не зевай, спеши на подмогу.

— Угадали, Алексей Петрович. Опорным был в ватаге. А глаз-то у вас вострый, молодцом.

— А я просил твоего одобрения? — упредил голосом Бартенев, но лишь для того, чтоб оценить трезвомыслие нового бойца, с каким вскоре придется стоять плечом к плечу против стенки.

— Виноват, — мужик не обиделся, но и не замялся. — Удивился, вот и сболтнул лишнего.

— Не зевай там, — Бартенев оценил ответ ушлого. — Из деревни мужики будут, их знаю, не первый раз вместе бьемся. Твое дело — моя спина и левый край стенки. Соберешься сам на сам, не выходи против Бориски Хмурого. Одолеет. Вызывай Гусакова. Боец хороший, тебе чета.

— Благодарствуйте, сударь, — Герасим поклонился, теперь уж почтительно, от сердца, и это Алексей тоже оценил, отчасти поняв дружбу юной дворянки с простым: было в мужике достоинство, которым не каждый мог похвастать.

— Алёшка! — позвал Кутузов. — Пора!

Бартенев шагнул к возку, уселся, но не удержался и посмотрел на Софью, какая цвела улыбкой, блестела синими глазами и щебетала без умолку. Алексей принял безразличный вид, но не отпустил крохотного огонька внутри, какой согревал и радовал. Глядел на девушку, на долгую ее косу, какая пласталась по меховому кунтушеку, на шапочку, игриво сдвинутую набок, и на манкие румяные губы. Знал, что чуть ополоумел, но не стал корить себя за это: душа его вздрогнула и ожила, а сердце, словно осенний лист уцепившийся за ветку, готовилось оторваться и улететь, поддавшись неуемной стихии.

Одно лишь заставляло тревожиться и гнуть хмуро брови; сон, какой привиделся в самый смертный ночной час, крепко запомнился Бартеневу. Приснился покойный отец, бредущий меж сугробов, серое зимнее небо и стая ворон, что с жутким граем металась меж деревьев. Алексей смотрел на батюшку, не в силах вымолвить ни слова, а тот остановился, пронзил тоскливым взглядом и крикнул:

— Алёшка, тебе платить