Голубой ключик - Лариса Шубникова

виделся ей теперь вовсе не угрюмым, а вполне приятным молодым мужчиной. Она успокоилась, поверив его словам, и радовалась обещанию отправить ее к Голубому ключику, какой никак не шел из мыслей после страшного сна. Должно быть, потому и сказала то, чего и не думала говорить:

— И я не могу разгадать вас, Алексей Петрович. То суровы, то добры. Но рядом с вами мне покойно, — говорила она тихо, высоко подняв голову, чтоб видеть глаза Бартенева, темные и блестящие.

— Не могу ответить вам тем же, сударыня, — и его голос прозвучал тише и сердечнее. — Рядом с вами мне совсем не покойно. Но должен признаться, что с вашим приездом стало веселее. Давно я так не смеялся.

— О, мон дьё, — Софья вздохнула. — Алексей Петрович, голубчик, вот не умеете вы делать комплименты. К чему же называть барышню смешной? Сказали бы, что мила, что остроумна. Учить вас и учить.

— Избавьте, — он выставил ладонь вперед, будто упреждая. — Вы, пожалуй, научите. Придется кланяться через шаг и улыбаться как дурачок. Давайте, каждый останется при своем. Вы жеманитесь, я делаю вид, что мне это нравится. И все довольны.

— А что вам не нравится? — она надула губки, сделав обиженный взгляд ровно так, как учила ее покойная тётка Ирина.

— Не нравится стоять тут голодным, — он нахмурился, но смотрел неотрывно. — Все уж за столом, одни мы препираемся. Бесполезное занятие, если подумать.

— Ну так ступайте обедать. Никто вас не держит, — Софья указала ему на дверь столовой.

— Только после вас, — Бартенев пропустил ее вперед себя и вошел следом.

— А вот и они, — Василий Иванович взялся за ложку. — Настасья, подай им. Где запропастились? Вон Федька собрался завтра на кулачках драться.

— Где? — спросил Бартенев, усевшись. — На Мере*?

— Там, — кивнул младший Кутузовский сын. — Ты с нами, Лёшка?

— Ступай с нами, — встрял старший брат. — Стенка на стенку* пойдем. Людишек бы набрать покрепче.

— На кулачках? — Софья не выдержала. — Василий Иваныч, миленький, я ни разу не видала, как бьются. Возьмите с собой!

— Софка, ты в своем уме? — Кутузов поперхнулся. — Девице на такое смотреть?

— Я встану поодаль, обещаю! — барышня подпрыгивала на стуле и складывала просительно ручки. — Да я с возка не сойду, а если что страшное будет, глаза закрою! Возьмите, май дарлинг!

— Василь Иваныч, да и я бы посмотрела, — тихонько проговорила Вера. — Мы бы с Софьюшкой вместе...

— Вера Семённа, ты-то... — Кутузов крякнул, оглядел дамскую часть стола. — Дозволю, но, чур, под ногами не путаться! И чтоб ни слова, ни вздоха! Станете верещать, вмиг домой отправлю!

---

Подъязычные горошки — так в старину называли пилюли.

Мера — река, которая протекает в Костромской и Ивановской областях России, левый приток Волги.

Кулачные бои — русская народная забава. Бои проходили в специально отведённом месте: летом — на площадях, зимой — на замёрзших реках и озёрах. Виды: “Стенка на стенку” — командный, “Сам на сам” — один на один с соперником, “Сцеплялка-свалка” — каждый за себя и против всех. Во время боев делались ставки на бойцов.

Глава 9

— Софинька, как же мило! Умеешь ты принарядить!

Бартенев снова подслушивал, но теперь уж невольно, не нарочно: вышел из дома, чтоб пройтись до заката и продышаться, а увидал Веру и барышню Петти, какие чинно прогуливались по аллее.

— Верочка, а и ты хороша, — улыбалась Софья. — И всего-то надо было убрать из гардероба серое. Шубка у тебя — загляденье!

— Это покойный муж дарил, — Вера поникла. — Ушел до срока. Царствие Небесное.

— Любила его? — барышня изогнула брови, будто собралась рыдать.

— Уважала, — ответила молодая вдова с запинкой. — Он сильно старше был.

— На сколько?

— На тридцать лет, — вздохнула Вера и отвернулась от барышни Петти. — Меня отдали ему, чтоб рассчитаться с долгами. Матушка и батюшка остались при своем имении, избавились от нищеты. Да и братец меньшой получил наследство какое-никакое. А я...

— Что ты?

— Притерпелась, — Вера тяжко вздохнула. — С мужем прожила всего годок, нынче вдовствую. Полно, чего ж вспоминать теперь. Я рада тебе, Софинька. С тобой, будто легче вздохнула. Да и Василь Иваныч повеселел. А Алёша-то, Алёша! Я и не слыхала, чтоб так много говорил.

Тут Бартенев скривился, словно отведал кислого, и решил уйти подальше, чтоб не услышать того, что лишний раз напомнило бы о разрушительной стихии Петти. Он злился, отказываясь принять мысль, что и сам радовался Софье, а еще хуже — всякий раз, выходя из своих покоев, шел туда, где слышался ее голос. Нет, он не чурался дамского общества, просто не любил девиц жеманных и лицемерных, а все это воплощалось в девице Петти. Однако Алексей чувствовал, что за этой шелухой скрывается искренняя и сердечная девушка, которая изредка проявляет себя, особо, когда забывает кокетливо хлопать ресницами.

— Вера, — бубнил под нос Щелыковский леший, — ну ты-то чего? Алёша, Алёша! А что я? Ты попробуй не засмейся, когда эта стихия хохочет!

Бартенев брел меж сугробов, какие за закатном солнце отливали красным и блестели не хуже начищенного серебра. Он не заметил, как вернулся к усадьбе, а пройдя по заднему двору, услыхал голос Петти, и не думая шагнул навстречу.

Среди двора стояли Вера и Софья: вдова указывала мужикам, а те, вроде как, отнекивались.

— Семён, отчего же накидали сюда? — Вера указывала на короба, сваленные у конюшни. — Снесите под крышу.

— Вера Семённа, так ить... — чесал в бороде сутулый мужичок.

— Что еще? Снесите, говорю, — Верочка указывала, как умела, но по добросердечию не могла повышать голоса, и Бартенев об том знал.

Алексей тихо приблизился к собранию и встал за спинами дам, недобро глядя на мужиков, какие вмиг поснимали шапки.

— Снести, — сказал и глядел, как дворовые шустро бросились выполнять наказ.

— Ой, Алёша, спасибо, — Верочка просияла улыбкой. — Неслухи, препираются.

— Иным разом мне говори, — кинул Бартенев.

— Дай тебе Бог, дружочек, — Верочка снова улыбалась, но через миг спохватилась: — Ох, сейчас Василь Иваныч попросит полудничать! Софинька, мне по делам, тебя Алёша проводит.

Вдова быстро засеменила к дому, оставив во дворе Бартенева и Петти, какая обернулась к нему и хихикнула. С того у Алексея опять скривилось лицо, а в голове промелькнуло: «Начинается».

— Сударыня, откуда веселье? Вы уж скажите, вместе похохочем, — сказал и грозно нахмурился.

— Ой... — она сделала испуганный вид. — Сударь, какой хохот? О чем вы, не пойму? При вас и дышать-то боязно.

— Опять врете, Софья Андревна. Боялись бы, ушли вместе с Верой. Дайте догадаюсь, вам что-то от меня нужно. Так говорите напрямую, к чему эти ужимки?

— Правда? — она встрепенулась и